Субботнее расхламление

Как вы на этой неделе освобождали свою жизнь, душу, голову от ненужного?

📖 71 📖

Продолжение...

Чем ближе я подходила к зданию вашего офиса, тем труднее становилось волочить ноги. Всё внутри сжималось, виски сдавило, как тисками. В голове безысходно крутилась одна и та же мысль: я безнадёжный случай, и из моего жизненного тупика нет выхода. Помимо острого чувства брошенности, которое заливает меня почти каждый день, за время вашего отпуска я осознала, какое немереное количество безопасности и поддержки мне нужно, чтобы просто функционировать на взрослом уровне. Вставать по утрам, умываться, чистить зубы, завтракать, делать хоть что-то продуктивное, не лежать лицом к стене и не тупить в ноут, мыться хотя бы раз в три дня, выходить на улицу, разговаривать с людьми. Такое количество любви, которое нужно во мне заливать цистернами ради всего этого, просто не существует в природе. Или существует, но не для меня. Кому я нафиг нужна столько в меня вкладывать?

При виде Вас тяжесть немного отступила, и холодная рука, сжимавшая сердце, ослабла.

Конечно же, я ничего не рассказала Вам про своё суицидальное состояние во время Вашего отсутствия. Не хотелось попасть в дурку, а потом ещё годами выплачивать за неё счета.

Вместо этого я показала Вам рисунок — огромное существо с крошечным желудком. Так я изобразила себя в вопросах потребностей, получения и усвоения поддержки, да и вообще — переваривания этой жизни, этого мира. Существо с таким желудком всегда остаётся голодным. Оно производит обманчивое впечатление: кажется сильным, большим, устойчивым, а на деле, внутри — хрупкое, маленькое и остро нуждающееся. Сколько раз я разочаровывала людей, когда они узнавали меня поближе...

Вы разглядывали рисунок с большим вниманием и спросили, какие чувства и ощущения он у меня вызывает.

Я раздражённо вздохнула. Эмоции живут в теле, а тело у меня, кажется, живёт своей собственной жизнью. Оно запрограммировано на выживание, и даже когда мне хочется умереть, оно способно разглядывать картинки с котиками и дрыгать ногой. Ничего оно от рисунка не чувствует.

Вы спросили, как так вышло, что желудок такой малюсенький?

Хороший вопрос. Да кто ж его знает? Может, существо разрослось, а желудок остался детским. Или, наоборот, он нормального размера, просто вокруг него выросла громадная защитная оболочка, как броня.
Мы поговорили про мое убеждение, что я никогда не получу столько поддержки, сколько мне надо.

Хороший вопрос. Кто ж его знает... Может, существо разрослось, а желудок остался детским. Или, наоборот, он нормального размера, просто вокруг выросла гигантская броня.

Мы поговорили про моё убеждение, что я никогда не получу столько поддержки, сколько мне нужно.

— Понимать, сколько её нужно, — это одно, — сказали Вы, — а вот делать вывод, что вам столько не получить, — это уже совсем другое. Это просто суждение. И сейчас самое важное — не делать выводов, а просто наблюдать. Бережно. Без приговоров.

Вы добавили, что Вам интересны все-все аспекты этих моих «пищевых» душевных привычек.

— Что вы чувствуете, если я скажу: вот перед вами сидит человек, который хочет дать вам поддержку? — спросили Вы, глядя прямо в глаза.

Я застыла. Впала в ступор. А потом, когда удалось собрать мысли, сказала: мне тяжело, когда что-то делают специально для меня. Это поднимает невыносимый комок из эмоций. А когда не специально для меня, когда человек как костёр или ночник, просто светит всем, просто даёт тепло, потому что такова его природа — мне проще. Возле такого можно погреться. Как, например, я греюсь о Вас. Измерение мира, где что-то создаётся лично для меня, кажется недоступным. О нём можно только молча мечтать, прекрасно зная, что туда мне никогда не попасть.

В конце сеанса Вы рассказали о методе ЕМДР, который хорошо себя зарекомендовал и в краткосрочной, и как дополнительный инструмент в долгосрочной терапии. Вы спросили, хочу ли я попробовать. Принцип работы Вы описали так: травматичный опыт живёт в мозге изолированно, как будто в капсуле, и не интегрируется в общую нейросеть. Метод помогает осторожно «включить» его в поток, где он наконец-то обрабатывается и теряет болезненную остроту. Пока травма заперта, она активируется при каждом похожем внешнем триггере и заставляет реагировать так, будто ты всё ещё маленькая и беззащитная. А в настоящем у тебя уже есть и выбор, и ресурсы.

Во мне вспыхнула надежда. Вдруг именно этот метод — тот самый, который наконец-то «починит» меня? Но дальше Вы сказали, что в результате может начаться переоценка ценностей и ориентиров, и многое из того, что раньше казалось сверхважным, потеряет значимость. Даже моя Главная Мечта.

А я не хотела терять Мечту! Я хотела, чтобы она сбылась!

Вы меня успокоили. Сказали, что без ЕМДР тоже можно обойтись, и у Вас есть множество других инструментов. И что сам метод — это не волшебная палочка, как его иногда представляют. Вы говорили о нем спокойно, буднично. Это снизило тревогу, и я осторожно согласилась попробовать.

По дороге домой я задумалась — а как это вообще ощущается, когда у тебя достаточно безопасности? Это как быть дома. Когда ты не одна. Когда не нужно ничего делать, решать, справляться, достигать. Когда можно просто быть. Такой, какая ты есть. Без боли. Без страха. Без стыда. В тепле, и рядом — кто-то, кто, если что, сможет о тебе позаботиться. Именно так я чувствую себя в вашем кабинете.

Моя жизнь словно разделена на два непересекающихся мира. Один — тот, что рядом с Вами. В нём я чувствую себя живой, видимой, нужной. Там я снова становлюсь собой. Там мой страх быть обузой, быть отвергнутой, быть «слишком» — раз за разом не сбывается. Это каждый раз потрясает до слёз.
А другой мир… Тот другой мир чуть не убил меня. И, я уверена, если сможет — обязательно попробует снова.

📖 72 📖

Время до следующей сессии я провела, прочёсывая интернет в поисках информации о ЕМДР. Мне ужасно хотелось понять, как же он вообще работает. Но в сети попадались в основном восторженные, глянцевые дифирамбы от практикующих терапевтов. Их послушать, так прямо сплошная магия, быстро решающая то, что раньше занимало годы, за несолько сеансов. А мне хотелось найти конкретный. живой, человеческий, клиентский опыт. В итоге я его таки нарыла... Одна дама в возрасте писала, что с помощью EMDR смогла освободиться от мучительных воспоминаний об изнасиловании в молодости, которые преследовали ее всю жизнь. Подробностей, как конкретно проходила проработка, она не упомянула. Один человек пожаловался, что после сессии его состояние серьезно ухудшилось, он еле выбрался. Один какой-то забористый психотерапевт с уклоном в мистику рассказал, как на сеансе из клиентки выходила чОрная дИавольская энергия (Женя, отсыпь немного (с)). И еще один человек заявил, что EMDR нанес непоправимый вред его зрению. Чем дальше, тем больше нарастала моя паника. Книгу Шапиро, автора метода, я прочитала от корки до корки, но и она не ответила на главный вопрос: что именно происходит? Шапиро не сомневалась в эффективности ЕМДР, но даже она не могла объяснить, как конкретно он работает.

Наконец, мне попалось такое описание: ЕМДР запускает в бодрствующем состоянии процесс, похожий на деятельность мозга во время фазы REM-сна, когда он перерабатывает, сортирует, интегрирует всё накопленное за день. Разница лишь в том, что во время сессии человек не спит и сознательно направляет этот процесс в сторону целевой трматичной установки. Я наконец-то немного успокоилась, а Мелкая зажмурилась от предвкушения: а вдруг и правда метод магический, и он ррраз - и все раз и навсегда поменяет нашу жизнь к лучшему?

Я написала Вам, что готова попробовать ЕМДР.

Но накануне сессии все равно мандражировала, как будто мне предстоит операция на мозге, после которой я себя не узнаю. По дороге на сессию у меня случился разговор с внутренней болью:

Она:
— Значит, ты решила меня бросить? Уйти в «счастливую жизнь», будто ничего не было?
Я:
— Нет. Мы просто идём туда, где есть нужное для нас, и что мы не можем получить из-за старых ран.
Она:
— И станешь «как все»? Будешь хавать то, что хавают они, и забудешь, что для тебя действительно важно?
Я:
— Даже если я потеряю контакт с Мечтой, мы вместе с нашей терапевткой её восстановим. Я обещаю.
Она:
— То есть ты допускаешь, что можешь от Мечты отказаться?
Я:
— Сейчас мы даже мечтать не можем. Мы не можем сделать и шагу в её сторону — слишком больно. Слишком много «уроков прошлого».
Она:
— Ты не понимаешь? Не будет боли — не будет и Мечты! Никто не придёт тебя спасать, если ты не страдаешь. А нас надо спасать.
Я:
— Я понимаю. Боль — это наш способ удержать связь с тем, что важно. Мы хотим, чтобы тот, кто ранил, вернулся и исцелил. Поэтому и держим рану открытой. Но он не вернётся. Они шарахаются от наших ран. Давай их сами залечим? А потом найдём тех, кто действительно поможет. Потому что иначе мы просто не дотянем.

На сессию я пришла с решительностью. И тайной надеждой на долгожданный катарсис, хотя Вы мне предупреждали: быстро и «прямолинейно» метод работает со «взрослыми» травмами. То есть, например, аварии, стихийные бедствия, неожиданная тяжелая болезнь. Детские же травмы — сложные и многоуровневые, поэтому быстрого результата, как со взрослыми травмами, ожидать не стоит.

Вы предложили выбрать способ активации: движения глаз, наушники с попеременным звуком или вибростимуляторы в ладонях. Я выбрала последнее — от них было приятное ощущение, как от носа мурчащего кота. Глазами следить не смогла, от этого закружилась голова. Наушники побоялась пробовать: в детстве у меня часто были отиты, и я опасалась, что звук может вытащить что-то слишком болезненное.

Мы выбрали целевое негативное убеждение, которое хотелось изменить. Вы объяснили, что такие убеждения часто растут кластерами, как деревья с переплетёнными корнями. И если изменить одно, может сдвинуться целая система, поэтому важно выбрать убеждение, которое больше всего отзывается. Мы записали все воспоминания, связанные с этим убеждением, и выбрали самое раннее.

Я зажала вибрирующие устройства в ладонях, вспомнила ту сцену, сосредоточилась на самом болезненном моменте, и началось. Вы включили стимуляцию, и я постаралась, как Вы меня проинструктировали, просто позволить процессу идти. Не анализировать, не управлять, не комментировать. Только смотреть, что приходит. Просто наблюдать за возникающими в голове картинками и всплыающими чувствами. Получалось не сразу. То я не выдерживала и начинала анилизировать. То переживала, что «ничего не происходит».

Сессия шла раундами. После каждого я должна была рассказать, что ощущаю, и как теперь воспринимается исходное убеждение. Новый раунд начинался с того места, где прервался предыдущий - с тех же чувств и картинок.
Я поняла, почему метод сравнивают с REM-сном: в сознании проносились картинки, обрывки, фрагменты — как будто мозг сам раскладывает файлы по папкам. Было похоже на старую анимацию дефрагментации диска в Windows.
И ни катарсисов, ни прорывов. Всё происходило довольно скучно и без ярких эмоций. Как будто метод обращён только к прошлому, копошится в архивах, а в настоящем ничего не меняется, да и будущее светлее не становится.

Время пролетело незаметно. Сеанс длился положенные по протоколу полтора часа, и когда Вы сказала, что он подошел к концу, я удивилась. По моим ощущениям прошло не больше получаса.

На прощание Вы предупредили: иногда через открытый во время ЕМДР канал между сессиями начинают выходить особо крупные куски материала, которые могут в нем застрять. Если нахлобучит - сразу же ей звонить.

Когда я вышла, первым делом проверила: «всё ли на месте». Важно ли мне всё то, что было важно до? Люблю ли я всех, кого любила? Да. Всё на месте. Только состояние заземлённое и чуть приглушённое. И все.

📖 73 📖

В первые дни после сессии внутри держалось чувство грусти, постепенно переходящее в глубокую скорбь. Она не имела ни формы, ни объяснения, и это бесило. Мне хотелось ясности, инсайтов, новых пониманий. Конкретики. Желательно, с лицом. В которое можно плюнуть.

Я пыталась себе представить: допустим, я — конченный человек, который сознательно хочет травмировать ребёнка. Что бы я делала, чтобы добиться такого же эффекта, который теперь наблюдаю в себе? Очевидно, одного события было бы недостаточно. Для этого нужно систематически преследовать ребёнка, жёстко останавливая его каждый раз, когда он тянется к радости. Каждый раз, когда он просто хочет поиграть, к кому-то прикоснуться, что-то исследовать, нужно бить по рукам. И не просто бить, а ещё и объяснять, почему он недостоин ни игрушек, ни любви, ни общения. Ему позволено только тихо сидеть в углу. Или в шкафу. Без движения. Без звука. Без надежды. Я не могла понять, как у кого-то может подняться рука, повернуться душа, мозги дойти до такого. Кем надо быть?!

В одну из ночей мне приснился молодой человек. Высокий, светловолосый, в грязной белой рубашке. Он с одержимостью собирал космический корабль из палок, тряпок и мусора. Готовился к полёту так, будто не собирался возвращаться. В его прошлом были тяжёлые потери, боль от которых разрушала все его отношения. Он хотел вырваться. Я бегала вокруг, хватала его за руки, умоляла не лететь. Говорила, что его корабль взорвётся ещё на старте.

Проснулась с чувством, как же я его хорошо понимаю!
Когда внутри нет ни покоя от боли, ни передышки, и единственный путь — улететь.
Страх довериться тем, кто рядом сейчас, потому что когда-то те, кто должен был быть рядом, предали.
Эту боль, не оставляющую внутри ни одного живого места.
Стремление ни секунды не задерживаться ни в каком месте, пока не найдёт то, где боль отпустит.

Я думала, что зря его отговаривала. Не надо было мешать. А вдруг бы у него получилось? Вдруг бы он не разбился? Вдруг бы и правда долетел до места, где мечты сбываются? Даже если шанс на это один на миллиард — этот шанс надо использовать. Надо было поддержать его. И верить, просто верить.

Вторая сессия ЕМДР прошла также спокойно, как и первая. Вы сказали, что ЕМДР можно использовать не только для ремонта сломанного, но и для укрепления хорошего. Я захотела попробовать сделать это с чувством безопасности.

— Хочу, — говорю весело, — Вас интернализировать!

Принцип работы оказался такой же, как и с травмой, только вместо болезненного воспоминания и травматичного убеждения нужно держать внимание на хорошем. Мне особенно понравилось, что это хорошее — реальная ситуация безопасности, которую я проживаю минимум раз в неделю в вашем офисе, а не абстрактное «безопасное место», созданное в воображении.

Но, как и в первый раз, ни катарсисов, ни экшена не случилось. Просто было уже знакомое чувство, что в подвале мебель передвигают, не посвящая тебя в подробности.

Первые два дня после сеанса у меня даже получалось вызвать в себе то самое чувство безопасности. Это очень радовало — словно я смогла ощутить ваше тепло, внимание и принятие, и покой и уют вашего офиса даже между сеансами. Во мне затеплилась надежда, а потом изнутри вдруг пырнул злой, жёсткий голос: «Ты забыла? Тебя всё равно бросили, ты никому не нужна». И всё вернулось на круги своя, меня затопило болью.

Я написала Вам с вопросом, как это контейнировать. Вы посоветовали занять позицию наблюдателя — как бы выйти за пределы самой эмоции и просто отслеживать телесные ощущения, которые она вызывает, при этом отпуская содержание. То есть не вдаваться в мысли о смысле, деталях и событиях, которые запускают эту эмоцию. Чем больше увлекаешься мыслями, тем сильнее становится боль.

Через какое-то время вдруг всплыло одно летнее воспоминание из детства. Мне было лет семь, и во мне ещё жило что-то несломленное, вера в хорошее. Я проводила лето у бабушки на даче, каталась на велосипеде по округе с утра до вечера.

Однажды я заметила мальчика — симпатичного, на пару лет старше. Он тоже был на велосипеде. И я просто поехала за ним, молча, на небольшом расстоянии. Мы катались так какое-то время без слов, просто рядом. Пока он не остановился у калитки и не зашёл домой. В следующий раз, когда он снова попался мне на глаза, я опять поехала за ним. Тогда я ещё не знала, что это называется сталкинг и что так делать вроде как нехорошо. Но никаких плохих мыслей у меня не было, мне просто нравилось быть с ним рядом, а заговорить я стеснялась. Он решился первым, и с этого началась наша дружба.

Каждый день мы проводили вместе. Нам было интересно, несмотря на возраст и то, что он был мальчиком, а я нет. Я помню, рядом с ним было спокойно, я чувствовала его тепло и заботу. Но у него водилась своя стая — мальчишки моего возраста, для которых он был кумиром. Они начали ревновать, и однажды, когда я как обычно пришла к его дому, они перегородили мне дорогу и стали кидать в меня камни. Кричали, что он больше не хочет меня видеть. Я им поверила.

Через несколько дней он пришёл ко мне. Я увидела его с участка и закричала бабушке, чтобы она его прогнала. Убежала на второй этаж, заперлась и отказалась выходить. Через щель между занавесками видела, как он говорил с бабушкой, что-то объяснял. Она пыталась меня звать, но я не вышла.

Потом она сказала, что он не знал, почему я исчезла. Когда понял, сразу пришёл, чтобы извиниться за своих друзей и поговорить. Но я не поверила. И, кажется, решила забыть о нём совсем, стерев его из памяти. Настолько хорошо стёрла, что в следующие годы, приезжая на дачу, не могла понять, почему парень, которого я иногда встречала, смотрит на меня с такой печалью, будто между нами что-то было.

И вот, только сейчас эта память восстановилась.
Мне вдруг стало отчаянно важно его найти. Просто сказать: прости.
Через тридцать лет я наконец поняла, что ты был хороший.
Ты был первый и, возможно, единственный по-настоящему добрый мужчина в моей жизни, которому я была важна.