![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
transurferВ первые дни после сессии внутри держалось чувство грусти, постепенно переходящее в глубокую скорбь. Она не имела ни формы, ни объяснения, и это бесило. Мне хотелось ясности, инсайтов, новых пониманий. Конкретики. Желательно, с лицом. В которое можно плюнуть.
Я пыталась себе представить: допустим, я — конченный человек, который сознательно хочет травмировать ребёнка. Что бы я делала, чтобы добиться такого же эффекта, который теперь наблюдаю в себе? Очевидно, одного события было бы недостаточно. Для этого нужно систематически преследовать ребёнка, жёстко останавливая его каждый раз, когда он тянется к радости. Каждый раз, когда он просто хочет поиграть, к кому-то прикоснуться, что-то исследовать, нужно бить по рукам. И не просто бить, а ещё и объяснять, почему он недостоин ни игрушек, ни любви, ни общения. Ему позволено только тихо сидеть в углу. Или в шкафу. Без движения. Без звука. Без надежды. Я не могла понять, как у кого-то может подняться рука, повернуться душа, мозги дойти до такого. Кем надо быть?!
В одну из ночей мне приснился молодой человек. Высокий, светловолосый, в грязной белой рубашке. Он с одержимостью собирал космический корабль из палок, тряпок и мусора. Готовился к полёту так, будто не собирался возвращаться. В его прошлом были тяжёлые потери, боль от которых разрушала все его отношения. Он хотел вырваться. Я бегала вокруг, хватала его за руки, умоляла не лететь. Говорила, что его корабль взорвётся ещё на старте.
Проснулась с чувством, как же я его хорошо понимаю!
Когда внутри нет ни покоя от боли, ни передышки, и единственный путь — улететь.
Страх довериться тем, кто рядом сейчас, потому что когда-то те, кто должен был быть рядом, предали.
Эту боль, не оставляющую внутри ни одного живого места.
Стремление ни секунды не задерживаться ни в каком месте, пока не найдёт то, где боль отпустит.
Я думала, что зря его отговаривала. Не надо было мешать. А вдруг бы у него получилось? Вдруг бы он не разбился? Вдруг бы и правда долетел до места, где мечты сбываются? Даже если шанс на это один на миллиард — этот шанс надо использовать. Надо было поддержать его. И верить, просто верить.
Вторая сессия ЕМДР прошла также спокойно, как и первая. Вы сказали, что ЕМДР можно использовать не только для ремонта сломанного, но и для укрепления хорошего. Я захотела попробовать сделать это с чувством безопасности.
— Хочу, — говорю весело, — Вас интернализировать!
Принцип работы оказался такой же, как и с травмой, только вместо болезненного воспоминания и травматичного убеждения нужно держать внимание на хорошем. Мне особенно понравилось, что это хорошее — реальная ситуация безопасности, которую я проживаю минимум раз в неделю в вашем офисе, а не абстрактное «безопасное место», созданное в воображении.
Но, как и в первый раз, ни катарсисов, ни экшена не случилось. Просто было уже знакомое чувство, что в подвале мебель передвигают, не посвящая тебя в подробности.
Первые два дня после сеанса у меня даже получалось вызвать в себе то самое чувство безопасности. Это очень радовало — словно я смогла ощутить ваше тепло, внимание и принятие, и покой и уют вашего офиса даже между сеансами. Во мне затеплилась надежда, а потом изнутри вдруг пырнул злой, жёсткий голос: «Ты забыла? Тебя всё равно бросили, ты никому не нужна». И всё вернулось на круги своя, меня затопило болью.
Я написала Вам с вопросом, как это контейнировать. Вы посоветовали занять позицию наблюдателя — как бы выйти за пределы самой эмоции и просто отслеживать телесные ощущения, которые она вызывает, при этом отпуская содержание. То есть не вдаваться в мысли о смысле, деталях и событиях, которые запускают эту эмоцию. Чем больше увлекаешься мыслями, тем сильнее становится боль.
Через какое-то время вдруг всплыло одно летнее воспоминание из детства. Мне было лет семь, и во мне ещё жило что-то несломленное, вера в хорошее. Я проводила лето у бабушки на даче, каталась на велосипеде по округе с утра до вечера.
Однажды я заметила мальчика — симпатичного, на пару лет старше. Он тоже был на велосипеде. И я просто поехала за ним, молча, на небольшом расстоянии. Мы катались так какое-то время без слов, просто рядом. Пока он не остановился у калитки и не зашёл домой. В следующий раз, когда он снова попался мне на глаза, я опять поехала за ним. Тогда я ещё не знала, что это называется сталкинг и что так делать вроде как нехорошо. Но никаких плохих мыслей у меня не было, мне просто нравилось быть с ним рядом, а заговорить я стеснялась. Он решился первым, и с этого началась наша дружба.
Каждый день мы проводили вместе. Нам было интересно, несмотря на возраст и то, что он был мальчиком, а я нет. Я помню, рядом с ним было спокойно, я чувствовала его тепло и заботу. Но у него водилась своя стая — мальчишки моего возраста, для которых он был кумиром. Они начали ревновать, и однажды, когда я как обычно пришла к его дому, они перегородили мне дорогу и стали кидать в меня камни. Кричали, что он больше не хочет меня видеть. Я им поверила.
Через несколько дней он пришёл ко мне. Я увидела его с участка и закричала бабушке, чтобы она его прогнала. Убежала на второй этаж, заперлась и отказалась выходить. Через щель между занавесками видела, как он говорил с бабушкой, что-то объяснял. Она пыталась меня звать, но я не вышла.
Потом она сказала, что он не знал, почему я исчезла. Когда понял, сразу пришёл, чтобы извиниться за своих друзей и поговорить. Но я не поверила. И, кажется, решила забыть о нём совсем, стерев его из памяти. Настолько хорошо стёрла, что в следующие годы, приезжая на дачу, не могла понять, почему парень, которого я иногда встречала, смотрит на меня с такой печалью, будто между нами что-то было.
И вот, только сейчас эта память восстановилась.
Мне вдруг стало отчаянно важно его найти. Просто сказать: прости.
Через тридцать лет я наконец поняла, что ты был хороший.
Ты был первый и, возможно, единственный по-настоящему добрый мужчина в моей жизни, которому я была важна.
Я пыталась себе представить: допустим, я — конченный человек, который сознательно хочет травмировать ребёнка. Что бы я делала, чтобы добиться такого же эффекта, который теперь наблюдаю в себе? Очевидно, одного события было бы недостаточно. Для этого нужно систематически преследовать ребёнка, жёстко останавливая его каждый раз, когда он тянется к радости. Каждый раз, когда он просто хочет поиграть, к кому-то прикоснуться, что-то исследовать, нужно бить по рукам. И не просто бить, а ещё и объяснять, почему он недостоин ни игрушек, ни любви, ни общения. Ему позволено только тихо сидеть в углу. Или в шкафу. Без движения. Без звука. Без надежды. Я не могла понять, как у кого-то может подняться рука, повернуться душа, мозги дойти до такого. Кем надо быть?!
Проснулась с чувством, как же я его хорошо понимаю!
Когда внутри нет ни покоя от боли, ни передышки, и единственный путь — улететь.
Страх довериться тем, кто рядом сейчас, потому что когда-то те, кто должен был быть рядом, предали.
Эту боль, не оставляющую внутри ни одного живого места.
Стремление ни секунды не задерживаться ни в каком месте, пока не найдёт то, где боль отпустит.
Я думала, что зря его отговаривала. Не надо было мешать. А вдруг бы у него получилось? Вдруг бы он не разбился? Вдруг бы и правда долетел до места, где мечты сбываются? Даже если шанс на это один на миллиард — этот шанс надо использовать. Надо было поддержать его. И верить, просто верить.
Вторая сессия ЕМДР прошла также спокойно, как и первая. Вы сказали, что ЕМДР можно использовать не только для ремонта сломанного, но и для укрепления хорошего. Я захотела попробовать сделать это с чувством безопасности.
— Хочу, — говорю весело, — Вас интернализировать!
Принцип работы оказался такой же, как и с травмой, только вместо болезненного воспоминания и травматичного убеждения нужно держать внимание на хорошем. Мне особенно понравилось, что это хорошее — реальная ситуация безопасности, которую я проживаю минимум раз в неделю в вашем офисе, а не абстрактное «безопасное место», созданное в воображении.
Но, как и в первый раз, ни катарсисов, ни экшена не случилось. Просто было уже знакомое чувство, что в подвале мебель передвигают, не посвящая тебя в подробности.
Первые два дня после сеанса у меня даже получалось вызвать в себе то самое чувство безопасности. Это очень радовало — словно я смогла ощутить ваше тепло, внимание и принятие, и покой и уют вашего офиса даже между сеансами. Во мне затеплилась надежда, а потом изнутри вдруг пырнул злой, жёсткий голос: «Ты забыла? Тебя всё равно бросили, ты никому не нужна». И всё вернулось на круги своя, меня затопило болью.
Я написала Вам с вопросом, как это контейнировать. Вы посоветовали занять позицию наблюдателя — как бы выйти за пределы самой эмоции и просто отслеживать телесные ощущения, которые она вызывает, при этом отпуская содержание. То есть не вдаваться в мысли о смысле, деталях и событиях, которые запускают эту эмоцию. Чем больше увлекаешься мыслями, тем сильнее становится боль.
Через какое-то время вдруг всплыло одно летнее воспоминание из детства. Мне было лет семь, и во мне ещё жило что-то несломленное, вера в хорошее. Я проводила лето у бабушки на даче, каталась на велосипеде по округе с утра до вечера.
Однажды я заметила мальчика — симпатичного, на пару лет старше. Он тоже был на велосипеде. И я просто поехала за ним, молча, на небольшом расстоянии. Мы катались так какое-то время без слов, просто рядом. Пока он не остановился у калитки и не зашёл домой. В следующий раз, когда он снова попался мне на глаза, я опять поехала за ним. Тогда я ещё не знала, что это называется сталкинг и что так делать вроде как нехорошо. Но никаких плохих мыслей у меня не было, мне просто нравилось быть с ним рядом, а заговорить я стеснялась. Он решился первым, и с этого началась наша дружба.
Каждый день мы проводили вместе. Нам было интересно, несмотря на возраст и то, что он был мальчиком, а я нет. Я помню, рядом с ним было спокойно, я чувствовала его тепло и заботу. Но у него водилась своя стая — мальчишки моего возраста, для которых он был кумиром. Они начали ревновать, и однажды, когда я как обычно пришла к его дому, они перегородили мне дорогу и стали кидать в меня камни. Кричали, что он больше не хочет меня видеть. Я им поверила.
Через несколько дней он пришёл ко мне. Я увидела его с участка и закричала бабушке, чтобы она его прогнала. Убежала на второй этаж, заперлась и отказалась выходить. Через щель между занавесками видела, как он говорил с бабушкой, что-то объяснял. Она пыталась меня звать, но я не вышла.
Потом она сказала, что он не знал, почему я исчезла. Когда понял, сразу пришёл, чтобы извиниться за своих друзей и поговорить. Но я не поверила. И, кажется, решила забыть о нём совсем, стерев его из памяти. Настолько хорошо стёрла, что в следующие годы, приезжая на дачу, не могла понять, почему парень, которого я иногда встречала, смотрит на меня с такой печалью, будто между нами что-то было.
И вот, только сейчас эта память восстановилась.
Мне вдруг стало отчаянно важно его найти. Просто сказать: прости.
Через тридцать лет я наконец поняла, что ты был хороший.
Ты был первый и, возможно, единственный по-настоящему добрый мужчина в моей жизни, которому я была важна.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-08-23 06:20 pm (UTC)Спасибо за продолжение!
Очень трогает за душу
no subject
Date: 2025-08-23 11:25 pm (UTC)Спасибо за теплые слова!
no subject
Date: 2025-08-23 06:36 pm (UTC)Сто тысяч котиков из ста тысяч) спасибо вам огромное) 😻
no subject
Date: 2025-08-23 08:53 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-24 06:15 am (UTC)no subject
Date: 2025-08-24 03:06 pm (UTC)не нахожу слов, чтобы выразить сочувствие и восхищение вами...
спасибо, что делитесь.
no subject
Date: 2025-08-25 06:41 am (UTC)no subject
Date: 2025-08-27 05:37 am (UTC)Ему позволено только тихо сидеть в углу. Или в шкафу. Без движения. Без звука. Без надежды. Я не могла понять, как у кого-то может подняться рука, повернуться душа, мозги дойти до такого. Кем надо быть?!
Садистом, самым натуральным садистом. Только люди, которые выбрали преступный метод, — сажают в реальную физическую материальную тюрьму (в подвалы, привязывают детей к батареям). а тут — внешне "социально опрятные" люди, а внутри — садисты.
no subject
Date: 2025-08-27 06:15 am (UTC)В моем случае было хуже. Садист хотя бы уделяет жертве внимание и получает удовольствие от ее страданий. То есть, он с ней лично взаимодействует и что-то чувствует в отношении нее. В моей семье участникам было просто насрать, они не видели и не хотели видеть, они делали, как им удобно жить. От меня требовалось беспроблемное и удобное физическое присутствие в семье, но как человек со своими мыслями, чувствами и желаниями я там была не нужна, для этого не было психологического, ментального места. Об этом никто не думал и этим никто не заморачивался, все были заняты своими личными трагедиями и обидами на жизнь. Это фоне того, что все в семье были с протянутой рукой — всем отчаянно хотелось любви и материнского внимания именно к себе обделенному, но ни у кого не было ресурса это дать, и не на что любовь обменять, поэтому драка за крохи или ее эрзацы шла через буллинг, власть, пассивную агрессию и манипуляции.
no subject
Date: 2025-08-28 01:55 am (UTC)мда... я не подумала, что может быть хуже, чем садизм....
no subject
Date: 2025-08-27 05:40 am (UTC)история с мальчиком на велосипеде — до слёз...
no subject
Date: 2025-08-29 04:14 pm (UTC)Трогает до слез, история с мальчиком...