📖 47 📖

Вы как-то спросили меня о самом любимом воспоминании детства.

Мне потребовалось какое-то время покопаться в памяти. Я перебрала все праздники, дни рождения, каникулы, время с родителями или друзьями, которые могла вспомнить, в поисках светлого события, где я чувствовала себя по-настоящему счастливой и живой. И поначалу растерялась, не найдя ни одной истории, в которой не висела тяжелая черная туча. А потом вдруг вспомнила!

Где-то с двухлетнего возраста меня на каждое лето отправляли к бабушке по материнской линии. Добираться до нее занимало 4 часа на самолете. Родители обычно сопровождать меня не могли, поэтому отец договаривался с коллегами, летящими в командировку, присмотреть за мной на борту. Однажды, когда мне было 6 или 7 лет, это была очень приятная женщина. Не помню ее имени или лица, помню ее голос и плечо рядом — белая, красиво расшитая кофточка и длинные светлые локоны волос. Она научила меня играть в игру, где ты берешь самое длинное известное тебе слово, разбираешь его на буквы и пытаешься составить из них максимальное количество других слов. Все четыре часа полета мы играли в нее вместе.

Помню, как игра меня увлекла и как интересно было сравнивать, кто сколько слов смог составить. А больше запомнилась эта достаточно обыденная история тем, что женщина общалась со мной, как с настоящим, живым, интересным человеком, который достоин уважения и потраченного на него времени. Она не отмахнулась от меня, не ушла в книгу или в себя, не стала спать. Она провела это время со мной за совместным занятием и обращалась со мной тепло и ласково. Ее внимание было сосредоточено на мне, и казалось, она делала это легко, а не через силу. Это запомнилось на всю жизнь. Такой крошечный пример, что со мной можно и так обращаться. В конце полета она мило улыбнулась и, наклонившись ко мне, доверительно сказала «Спасибо за мою белую кофточку!» Оказалось, ей сказали, что меня в самолете всегда тошнит. Но с ней меня не тошнило.

По вашей реакции на историю я поняла, что Вам тоже грустно слышать, как самым драгоценным воспоминанием стало просто доброе и внимательное человеческое отношение.

От вас я узнала термины «эго-синтонный» и «эго-дистонный». Эго-синтонный — это когда происходящее с тобой и отношение к тебе других людей совпадает с твоим представлением о себе. Например, в детстве я считала, что заслужила родительское пренебрежение, холодность, невовлеченность, невнимание, жесткую критику, отсутствие пространства быть собой и иметь право на свои потребности. Это вызывало страх и боль, но не вызвало вопросов или протеста. Кроме редких случаев, как тогда с грязью на Азовском море. Я все это заслужила тем, что я не такая, как надо, и по-другому со мной не будут обращаться, пока я не стану, какой надо. Но если папе еще как-то можно было изредка угодить, то перед мамой я в чем-то настолько страшно провинилась, что ни милосердия, ни прощения я не заслуживала. Спасибо должна сказать, что вообще в живых оставили и выхаживали. Какое именно преступление, я не знала, но чувствовала, что очень тяжкое. И поэтому я для нее навсегда фу и пожизненно не видать мне ничего хорошего.

Она не говорила это вслух. И на поверхности формально выполняла свои родительские обязанности. А под поверхностью она была темной пещерой, у входа которой я сидела бесконечно, тоскуя по маме. Изредка из этой пещеры вырывался страшный зверь, нападал и кусал, и снова исчезал в темноте. Раз в год оттуда выходила улыбающаяся мама, которая фальшиво сюсюкала и звала обниматься. Наобнимавшись, она скрывалась в пещере до следующего года.

До встречи с Вами мне и в голову не приходило, что со мной можно обращаться как-то иначе. Вы мне показали, что не только можно, но и это совершенно нормально и даже легко. И не требует больших усилий.

Но раз легко постороннему, по сути, человеку, то почему же собственные родители этого не делали?

Вы говорили, в силу собственных травм, внутренних ограничений, жизненных обстоятельств, не все люди могут и умеют любить. И это не моя вина, а их беда. Слушая рассказы о моем детстве, вы не раз говорили, каким, должно быть, замечательным, светлым, любящим ребенком я была, и сколько потеряли мои родители, не найдя времени и желания узнать меня и построить со мной отношения.

Мисс Мелкая Вам не верила. Наша с ней мама так любила свою первую дочь, что бросила ради нее столицу, вышла замуж за нелюбимого мужчину и уехала с ним на край света. Она также самоотверженно спасала жизнь своих пациенток и их детей. Она также терпеливо выхаживала бездомных домашних животных и зверюшек из мини-зоопарка на своей работе. У нее было чем любить. Всех, кроме меня. Значит, дело было именно во мне.

Мистер Большой тоже считал, что дело в нас. Мы просто недостаточно старались и недостаточно росли над собой. Ведь папа же не всегда только критиковал. Иногда он и хвалил, хотя тут же напоминал, сколько еще всего надо достичь и улучшить. Значит, надо просто себя улучшить, и тогда все будет хорошо — папа, наконец-то, будет нас любить.

Вы говорили, детям-травматикам очень свойственно вот так брать всю вину на себя, чтобы защитить родителей. Дети по умолчанию безусловно любят своих родителей, и еще детям очень важно верить, что их родители — хорошие люди. Признать, что это далеко не так, что ты находишься в полной зависимости от слабых, злых, трусливых, глупых, некомпетентных людей — это смерти подобно. Это непереносимо страшно. Легче решить, что во всем виноват ты, ведь это дает иллюзию контроля «если я над собой поработаю, я заслужу их любовь». Дети цепляются за веру, что могут своими силами «расколдовать» своих родителей.

Нет, я понимала головой, что Вы говорите дело. И мне очень хотелось просто взять и выбросить все эти старые установки, старые стратегии, старый образ себя, как ненужное барахло, чем оно все и являлось. Все это в прошлом, было и прошло, быльем поросло. Мамы со всеми ее обидами, горестями, претензиями, со всеми ее фу больше нет. Того папы, который был в детстве, тоже нет. Я уже 20 лет не живу в его доме, я не завишу от него финансово, он не рулит моей жизнью, мы обитаем на разных сторонах океана, у каждого своя жизнь. Мне пора освободиться, перевернуть страницу и жить дальше.

Но ни легче дышать, ни свободнее жить от всех этих пониманий не получалось. Во мне бурлил сложный эмоциональный суп из злости на родителей, страха наказания, боли, вспышек надежды, усталости и отчаяния. И как его разгрести, я себе не могла представить.

📖 48 📖

Да и будущее не вызывало вдохновения. Я представляла себя в крошечной дешевой комнатке, представляла, что работаю какую-то работу, с которой прихожу уставшая, и живу одна-одинешенька. От этой картинки сжималось сердце. Да, такое будущее однозначно лучше, чем сгнить в пустыне, но больше ничего хорошего в нем нет.

Я перебирала, чем я вообще жила раньше, что меня мотивировало. Моей жизнью по большей части управлял страх перед отцом — жуткий, животный страх не оправдать его ожиданий, смешанный с не менее омертвляющим стыдом за то, что на данный момент жизни я провалила эту задачу. Я не добилась никакого успеха, я не заработала денег, я не сделала карьеру, я не построила успешную жизнь. Во мне все держалось на хлипкой надежде, что однажды каким-то волшебным образом у меня получится. И можно будет, наконец-то, с облегчением выдохнуть. А пока я продолжала врать отцу, что у меня все хорошо и не вдаваться в подробности.

Этот страх в буквальном смысле был для меня сильнее страха смерти. Где-то на втором, что ли, сеансе, я сказала Вам о своем ненормальном помешательстве на отце. Вы спокойно спросили, насколько срочно нужно решать эту проблему. Я подумала и ответила, что ее можно пока отложить, и я ее отложила, и ваше спокойствие меня поддержало — раз Вы не волнуетесь, значит, проблема решаемая.

Он рассказывал, в раннем детстве, когда я еще не научилась говорить, мы общались с ним без слов. Говорил, подойдешь к твоей кроватке, улыбнешься, а ты в ответ заливисто хохочешь. Он рассказывал об этом с теплом, словно что-то живое и такое же жизнерадостное внутри него отзывалось на мое. Мать же сказала ему следить, чтобы он ни в коем случае не выражал мне больше любви и внимания, чем моей сестре, а то ей будет обидно. Такая замороченная математика отношений показалась ему слишком сложной, и он вообще устранился из нашего воспитания, сосредоточившись на работе. На вопрос, почему он практически не проводил с нами время, он отвечал с вызовом, что он пахал, как папа Карло, и ему было не до этого. И добавлял, что вообще не знал, как воспитывать девочек.

— С мальчиками-то понятно как, мальчика бить можно, — говорил он, — а девочек нельзя, а то вдруг что-то по-женски им повредишь.

Чем больше думать об этом высказывании, тем страшнее становится.

Папа, сколько я его знала, не переставал горевать, что у него так и не родился сын.

— Эх, будь ты пацаном, я бы тебя слесарить научил, — не раз вздыхал он в детстве.

Будучи уже взрослой, я спросила, почему не научил, ведь для слесарения нужны руки, а не то, что отличает мальчика от девочки.

— Да ну, что ты, — разочарованно отмахнулся он. — Это не то все!

В этом квесте, казалось, победа вообще невозможна. Раз тебе достались не те половые органы, ты никогда не станешь Тем Самым Ребенком Мечты, кровиночкой, папиной гордостью. Но отец хотя бы выставлял какие-то условия, выдавал какие-то квесты, которые давали иллюзорную надежду, что однажды получится тем ребенком стать. В отличие от матери., для которой я — это всё не то, всё фу, и это окончательно и неизменно. На это нельзя злиться и об этом нельзя горевать, потому что как ты вообще смеешь, ей же так плохо и она так глубоко несчастна, в чем и ты тоже виновата.

Между делом новая жена моего папы очень хотела со мной поближе познакомиться. Во время наших с отцом созвонов, он передавал трубку ей. По телефону она производила впечатление приятной женщины без заморочек. Я не планировала строить с ней какие-то отношения. Не потому, что-то против нее имела, а потому, что личная жизнь отца меня, вроде как, не касается, и я не являюсь ее частью. Папина жена засыпала меня вопросами про жизнь, я вежливо отвечала, стараясь избегать деталей. Она звала меня приехать с мужем, повидаться и познакомиться с ее детьми — сыном и дочерью примерно моего возраста. Я ей сказала, что у мужа больная спина, межпозвоночная грыжа, ему нельзя долго сидеть, так что международные перелеты ему противопоказаны, а операции на грыжу в Штатах неэффективные.

При следующем созвоне папина жена сообщила, что изучила вопрос, поговорила с врачами, и на родине делают очень эффективные операции, так что бери мужа и вези, поставим на ноги. Она уже и бумажки собирать начала. Она оказалась из тех женщин старого формата, которые видели мужчину как проект — подобрать, отмыть, вылечить, одеть нормально, а как же иначе, мужчина же дите неразумное.

Активная жизненная позиция этой женщины вызвала во мне панику.