![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
transurferКонтраст между живым интересом, теплом и бережностью, которые я получала на сеансах, и отношением ко мне близких стал осознаваться не только в отношениях с мужем. Я смотрела на свое детство новыми глазами и видела, насколько я как человек со своими чувствами была неважна для своей семьи. Еще я пыталась вспомнить, проживала ли я в детстве такие же моменты светлой, идущей из сердца радости, как с Вами, и не могла. До школьного возраста в памяти остались редкие моменты, когда я чувствовала себя живой и чем-то увлеченной, но они случались в одиночестве, без опыта разделения этих переживаний с кем-то другим, кто мог поддержать эту радость. Окружающие жили погруженными в свои личные переживания, и мои радости их или оставляли равнодушными, или раздражали. Я рано научилась гасить в себе такие порывы.
По мере того как я проводила линии между обстоятельствами прошлого и покореженными участками моей психики, я время от времени впадала в скепсис. Ну не может же быть, что все было настолько плохо? Может, я все же преувеличиваю? Может, я напридумывала или неправильно запомнила? Может, у меня просто чрезмерно болезненные реакции на обыденные события? Почти все мои сверстники так жили, и ничего, выросли нормальными, в отличие от меня.
Вы говорили, в нашем терапевтическом пространстве не суд присяжных. Не важно, каким было происходившее с точки зрения объективной, беспристрастной реальности. Важно, как оно проживалось для меня, и как повлияло на то, какой я стала. И работать надо с тем, что есть здесь и сейчас. Кроме того, наша память не является документальным фильмом. События в ней не всегда хранятся в виде полноценного нарратива с непрерывным визуальным рядом и всеми сопровождающими звуками, запахами и ощущениями. Иногда от воспоминания остается только невнятный кусочек, как обрывок фотографии, — один звук, например — и это не критично. Критично то, что я чувствую сейчас в этот конкретный момент моей жизни.
Я продолжала активно копаться внутри в поисках каких-нибудь здоровых желаний и стремлений, помимо выживания. И чем больше я копала, тем чаще меня ни с того ни с сего охватывал необъяснимый, пронизывающий страх. Он говорил «Сиди и не рыпайся. Ничего не желай и ни о чем не мечтай. Не выделяйся, не ищи лучшей жизни, не пытайся ни в чем преуспеть. Будешь очень жестоко наказана».
Я перебирала свое прошлое в поисках, где, когда и с кем я усвоила это жесткое правило. Детство до школы я практически не помнила, за исключением горстки событий. Целые многолетние куски отсутствовали в моей памяти. По моим ощущениям, с началом школы внутренний бетонный потолок опустился еще ниже. Если до этого у меня случались редкие моменты, которые запомнились внутренней живостью, непосредственностью и радостью, то пойдя в первый класс я стала совсем серой и жила в полусонном состоянии. Словно задержала дыхание и забыла выдохнуть.
Вряд ли дело было в начале школьной жизни. Я хорошо училась, ко мне нормально относились учителя и ровно — одноклассники. Скорее всего, дело было в отъезде сестры на учебу. В семейной динамике что-то поменялось, но что и как — этого я даже в ретроспективе нащупать не могла. Я ходила в школу, после школы делала уроки, время от времени проводила время с подругой. Много читала. Не помню каких-то серьезных, захватывающих увлечений или хобби. Домашняя библиотека находилась в моей комнате, после школы я брала книгу и ложилась с ней на кровать до вечера. Так делала мама, когда приходила с работы — переодевалась в ночнушку, ложилась на диван с детективом и выпадала из мира до прихода отца. Когда он приходил домой и садился перед телевизором, приносила ему еду и уходила на кухню — курить, готовить еду и читать дальше. Она оставалась там до поздней ночи. Иногда, когда я не могла уснуть, я приоткрывала дверь в свою комнату и слушала, как она мыла посуду. Спать меня не укладывали, я должна была делать это сама. Этот шум воды помогал мне почувствовать себя не так одиноко.
— Какой же страшной скукой было пронизано все ваше детство, — покачали Вы как-то головой.
Оказывается, детям нужны не только еда, одежда и крыша над головой. Оказывается, им еще нужны и стимулирующие, развивающие занятия! Таких понятий в моей ближайшей и расширенных семьях не водилось. Я жила в режиме школа — дом — школа как родители жили в режиме работа — дом — работа.
Отец работал по шесть дней в неделю, а в воскресенье весь день спал, запершись в своей комнате. И упаси боже его разбудить. Будучи большим начальником, он всю неделю очно взаимодействовал с людьми, и в субботу ходил на работу, чтобы просто побыть там в тишине. Мать работала на пятидневке и часто брала ночные смены в больнице. Они практически никуда не ходили, да и ходить в нашем городишке особо некуда — один драмтеатр да пара кинотеатров, а на улице большую часть года темно и очень холодно. Люди, в основном, бухали по домам или ходили друг к другу в гости. Мать была бы не против, но для этого надо и к себе приглашать, а папа этого не любил. Когда он дома, там не должно было быть чужих, которе будут ему мешать смотреть телевизор и ходить по квартире в трусах. Жена же должна находиться на кухне и греметь кастрюлями, а не шляться по гостям, и вся еда должна была быть свежей и приготовленной с нуля. Как-то мать сварила бульон для супа и часть его заморозила для следующей кастрюли. Когда отец узнал, что его суп сварен не из свежего, а из предварительно замороженного бульона, он взял всю кастрюлю и вылил в унитаз и заставил ее варить свежий бульон.
Вдвоем они тоже почти никуда не выбирались. Раз в год мы ходили отмечать новый год к знакомой семье с дочерьми моего возраста, да и все. По пятницам отец умеренно пил с коллегами, раз в год ездил с ними на рыбалку и охоту. Других увлечений или хобби у него не было, как и у матери. Она читала книги, курила, грызла семечки, по выходным ходила в парикмахерскую и на маникюр, долго висела на телефоне с бабушкой и при любой возможности брала отпуск повидаться с ней и сестрой, провести время подальше от мужа и яростно потратить до копейки все выданные им отпускные деньги. В совместные отпуски они практически не ездили. Близких подруг у матери не было, о чем она говорила со слезой жалости к себе. Я же, говорила она, все в себе ношу, мне же совершенно не с кем поделиться.
По мере того как я проводила линии между обстоятельствами прошлого и покореженными участками моей психики, я время от времени впадала в скепсис. Ну не может же быть, что все было настолько плохо? Может, я все же преувеличиваю? Может, я напридумывала или неправильно запомнила? Может, у меня просто чрезмерно болезненные реакции на обыденные события? Почти все мои сверстники так жили, и ничего, выросли нормальными, в отличие от меня.
Я продолжала активно копаться внутри в поисках каких-нибудь здоровых желаний и стремлений, помимо выживания. И чем больше я копала, тем чаще меня ни с того ни с сего охватывал необъяснимый, пронизывающий страх. Он говорил «Сиди и не рыпайся. Ничего не желай и ни о чем не мечтай. Не выделяйся, не ищи лучшей жизни, не пытайся ни в чем преуспеть. Будешь очень жестоко наказана».
Я перебирала свое прошлое в поисках, где, когда и с кем я усвоила это жесткое правило. Детство до школы я практически не помнила, за исключением горстки событий. Целые многолетние куски отсутствовали в моей памяти. По моим ощущениям, с началом школы внутренний бетонный потолок опустился еще ниже. Если до этого у меня случались редкие моменты, которые запомнились внутренней живостью, непосредственностью и радостью, то пойдя в первый класс я стала совсем серой и жила в полусонном состоянии. Словно задержала дыхание и забыла выдохнуть.
Вряд ли дело было в начале школьной жизни. Я хорошо училась, ко мне нормально относились учителя и ровно — одноклассники. Скорее всего, дело было в отъезде сестры на учебу. В семейной динамике что-то поменялось, но что и как — этого я даже в ретроспективе нащупать не могла. Я ходила в школу, после школы делала уроки, время от времени проводила время с подругой. Много читала. Не помню каких-то серьезных, захватывающих увлечений или хобби. Домашняя библиотека находилась в моей комнате, после школы я брала книгу и ложилась с ней на кровать до вечера. Так делала мама, когда приходила с работы — переодевалась в ночнушку, ложилась на диван с детективом и выпадала из мира до прихода отца. Когда он приходил домой и садился перед телевизором, приносила ему еду и уходила на кухню — курить, готовить еду и читать дальше. Она оставалась там до поздней ночи. Иногда, когда я не могла уснуть, я приоткрывала дверь в свою комнату и слушала, как она мыла посуду. Спать меня не укладывали, я должна была делать это сама. Этот шум воды помогал мне почувствовать себя не так одиноко.
— Какой же страшной скукой было пронизано все ваше детство, — покачали Вы как-то головой.
Оказывается, детям нужны не только еда, одежда и крыша над головой. Оказывается, им еще нужны и стимулирующие, развивающие занятия! Таких понятий в моей ближайшей и расширенных семьях не водилось. Я жила в режиме школа — дом — школа как родители жили в режиме работа — дом — работа.
Отец работал по шесть дней в неделю, а в воскресенье весь день спал, запершись в своей комнате. И упаси боже его разбудить. Будучи большим начальником, он всю неделю очно взаимодействовал с людьми, и в субботу ходил на работу, чтобы просто побыть там в тишине. Мать работала на пятидневке и часто брала ночные смены в больнице. Они практически никуда не ходили, да и ходить в нашем городишке особо некуда — один драмтеатр да пара кинотеатров, а на улице большую часть года темно и очень холодно. Люди, в основном, бухали по домам или ходили друг к другу в гости. Мать была бы не против, но для этого надо и к себе приглашать, а папа этого не любил. Когда он дома, там не должно было быть чужих, которе будут ему мешать смотреть телевизор и ходить по квартире в трусах. Жена же должна находиться на кухне и греметь кастрюлями, а не шляться по гостям, и вся еда должна была быть свежей и приготовленной с нуля. Как-то мать сварила бульон для супа и часть его заморозила для следующей кастрюли. Когда отец узнал, что его суп сварен не из свежего, а из предварительно замороженного бульона, он взял всю кастрюлю и вылил в унитаз и заставил ее варить свежий бульон.
Вдвоем они тоже почти никуда не выбирались. Раз в год мы ходили отмечать новый год к знакомой семье с дочерьми моего возраста, да и все. По пятницам отец умеренно пил с коллегами, раз в год ездил с ними на рыбалку и охоту. Других увлечений или хобби у него не было, как и у матери. Она читала книги, курила, грызла семечки, по выходным ходила в парикмахерскую и на маникюр, долго висела на телефоне с бабушкой и при любой возможности брала отпуск повидаться с ней и сестрой, провести время подальше от мужа и яростно потратить до копейки все выданные им отпускные деньги. В совместные отпуски они практически не ездили. Близких подруг у матери не было, о чем она говорила со слезой жалости к себе. Я же, говорила она, все в себе ношу, мне же совершенно не с кем поделиться.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2024-04-26 01:56 pm (UTC)Но люди тащат в это детей.
no subject
Date: 2024-04-26 03:38 pm (UTC)Надо же кого-то утопить в своем аду, чтобы встать на их голову и почувствовать себя немножко лучше.
no subject
Date: 2024-04-27 04:41 am (UTC)"я стала совсем серой и жила в полусонном состоянии. Словно задержала дыхание и забыла выдохнуть."
ужас просто.