![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
transurferПри очередном созвоне папа сообщил, что собирается жениться во второй раз и спросил, могу ли я приехать на свадьбу в ноябре.
Последний раз мы виделись в год смерти матери, а с ней самой я увиделась за год до этого. Она прилетала в Штаты на медицинскую конференцию делать доклад о разработанном ею методе реабилитации. Увидев меня после трехлетнего перерыва, она разочарованно скривилась — немодно одета, с лишним весом, не накрашена и с плохой стрижкой. Фу какое-то, а не дочь, в кого вообще такая, уж не в нее точно. Все как обычно. Мы мало провели времени вместе. Она была погружена в себя, выглядела рассеянной, ни о чем меня особо не расспрашивала. Вечером я сводила ее в ресторан, а на следующий день — шопиться. Нашла ближайший филиал сети магазинов женской одежды плюсовых размеров. Посмотрев на ассортимент, мама скривилась «Ты чего вообще? Фу какое-то». На счастье, на соседней улице был магазин одежды в стиле «подруга начинающего рэппера», с кожаными штанами, стразами, яркими цветами, сексуальными фасонами, и тот ассортимент оказался не фу. Она накупила вещей моей сестре, и на этом мы расстались, как оказалось, навсегда. Вечером она улетела обратно на родину.
Эта последняя встреча утопила меня в стыде за то, что я такое фу.
На следующий год ей внезапно стало плохо, провели обследование и диагностировали неоперабельное. Она сгорела за три месяца. Я не успела прилететь на похороны из-за выпускных экзаменов, добралась только месяц спустя, когда все уже кончилось. И я, и отец были оглушены потерей. Мы очень давно не жили вместе в одной квартире, и уживаться снова, пусть даже кратковременно, давалось очень непросто. Я постоянно вызывала у него раздражение и придирки. Первым делом он раскритиковал мою внешность и отправил меня к косметологу приводить себя в порядок в согласии с его представлениями о прекрасном.
Я очень за него волновалась, как он вообще справится один и после такого горя. Он не привык жить один и сам себя обслуживать. Кроме того, он с мамой только-только переехали из маленького городка в столицу, и он еще плохо ориентировался в порядках и нравах нового для него города. Меня охватило острое желание остаться с ним и посвятить жизнь заботе о нем, а потом умереть сразу же после того, как умрет он. В моей жизни не осталось других смыслов.
Оглядываясь назад, я понимаю, почему смерть матери лишила меня ориентиров в жизни. Сама того не осознавая, я оставалась маленьким ребенком, единственная мечта которого — любящие родители и дом, где его ждут. Ребенок мечтал, что однажды он заслужит это. Он мечтал, что как только встанет на ноги в Штатах, то сможет приглашать сюда маму, которая использовала любую возможность уехать подальше от постылого мужа и потратить до копейки все отпускные деньги. Может быть, надеялся этот ребенок, эта холодная царевна-несмеяна, наконец-то, начала бы улыбаться и полюбила его за такую отдушину. Ребенок готов был быть, каким скажут, и выполнять любые задания, чтобы заслужить этот желанный дом, где тепло, где все счастливы, любят друг друга и где ему очень ему рады. Он и отправку в Штаты воспринимал, как очередной квест, за успешное выполнение которого ему разрешат вернуться домой, к маме с папой. Ребенок страшно лажал и не справлялся, но мечта, что однажды все получится, поддерживала его на плаву.
И вдруг мамы с папой больше нет, дома нет, остался только один папа. Я не стала открыто говорить ему о своем желании вернуться на родину. Просто робко поделилась, что с мужем отношения у меня не очень, а в Америке мне плохо. На это папа, сразу почуяв, к чему я клоню, встал на дыбы. Приказал ехать обратно к мужу и не выдумывать, а если я откажусь, он меня насильно туда вышлет. Если семейная жизнь не складывается, то это я сама виновата. Тем более, добавил он, я буду мешать ему личную жизнь устраивать.
Мой внутренний ребенок почувствовал себя в очередной раз выгнанным из дома. Не любимым, не достойным ни дома, ни тепла, и по-прежнему никому не нужным.
Папа, надо сказать, какое-то время таки присматривался ко мне на предмет, не оставить ли меня при себе на какое-то время в качестве домашней прислуги. Но быстро отказался от этой идеи, сочтя мои бытовые и хозяйственные навыки никуда не годными.
О том, что он с кем-то уже встречается, я узнала из его вопроса «А через какое время после смерти жены можно уже с другими женщинами?» Поначалу я за него испугалась. Как большинство мужчин на руководящих должностях, он имел крайне завышенное мнение о своей мужской ценности и привлекательности. Секретарши же глазки строят, подчиненные женщины говорят подобострастно и невзначай декольте светят. Окрутить такого простофилю, которому в наследство от жены досталась двухкомнатная квартира в центре столицы, как два пальца об асфальт. Но узнав, что его новая женщина — практические его ровесница, которую жизнь тоже помотала, успокоилась. И радовалась, что он там не один, и о нем есть, кому заботиться. Лишь бы жил долго и был здоров.
С тех пор я домой не ездила. Мне сказали не мешать, я больше не мешала, тем более, меня никто и не звал. Наше общение состояло из коротких телефонных разговоров раз в несколько месяцев., в которых я бодрым голосом врала, что у меня все хорошо. Так продолжалось до того самого года, когда отец решил жениться. Причем, инициатива пригласить меня исходила даже не от него, а от его невесты, которой хотелось со мной скорее познакомиться.
Я сказала, что приехать на свадьбу не могу — я только-только устроилась на новую работу, и у меня еще не накопилось отпускных дней. Работу папа считал священным занятием, обязательным для каждого человека, поэтому отнесся с пониманием.
Последний раз мы виделись в год смерти матери, а с ней самой я увиделась за год до этого. Она прилетала в Штаты на медицинскую конференцию делать доклад о разработанном ею методе реабилитации. Увидев меня после трехлетнего перерыва, она разочарованно скривилась — немодно одета, с лишним весом, не накрашена и с плохой стрижкой. Фу какое-то, а не дочь, в кого вообще такая, уж не в нее точно. Все как обычно. Мы мало провели времени вместе. Она была погружена в себя, выглядела рассеянной, ни о чем меня особо не расспрашивала. Вечером я сводила ее в ресторан, а на следующий день — шопиться. Нашла ближайший филиал сети магазинов женской одежды плюсовых размеров. Посмотрев на ассортимент, мама скривилась «Ты чего вообще? Фу какое-то». На счастье, на соседней улице был магазин одежды в стиле «подруга начинающего рэппера», с кожаными штанами, стразами, яркими цветами, сексуальными фасонами, и тот ассортимент оказался не фу. Она накупила вещей моей сестре, и на этом мы расстались, как оказалось, навсегда. Вечером она улетела обратно на родину.
На следующий год ей внезапно стало плохо, провели обследование и диагностировали неоперабельное. Она сгорела за три месяца. Я не успела прилететь на похороны из-за выпускных экзаменов, добралась только месяц спустя, когда все уже кончилось. И я, и отец были оглушены потерей. Мы очень давно не жили вместе в одной квартире, и уживаться снова, пусть даже кратковременно, давалось очень непросто. Я постоянно вызывала у него раздражение и придирки. Первым делом он раскритиковал мою внешность и отправил меня к косметологу приводить себя в порядок в согласии с его представлениями о прекрасном.
Я очень за него волновалась, как он вообще справится один и после такого горя. Он не привык жить один и сам себя обслуживать. Кроме того, он с мамой только-только переехали из маленького городка в столицу, и он еще плохо ориентировался в порядках и нравах нового для него города. Меня охватило острое желание остаться с ним и посвятить жизнь заботе о нем, а потом умереть сразу же после того, как умрет он. В моей жизни не осталось других смыслов.
Оглядываясь назад, я понимаю, почему смерть матери лишила меня ориентиров в жизни. Сама того не осознавая, я оставалась маленьким ребенком, единственная мечта которого — любящие родители и дом, где его ждут. Ребенок мечтал, что однажды он заслужит это. Он мечтал, что как только встанет на ноги в Штатах, то сможет приглашать сюда маму, которая использовала любую возможность уехать подальше от постылого мужа и потратить до копейки все отпускные деньги. Может быть, надеялся этот ребенок, эта холодная царевна-несмеяна, наконец-то, начала бы улыбаться и полюбила его за такую отдушину. Ребенок готов был быть, каким скажут, и выполнять любые задания, чтобы заслужить этот желанный дом, где тепло, где все счастливы, любят друг друга и где ему очень ему рады. Он и отправку в Штаты воспринимал, как очередной квест, за успешное выполнение которого ему разрешат вернуться домой, к маме с папой. Ребенок страшно лажал и не справлялся, но мечта, что однажды все получится, поддерживала его на плаву.
И вдруг мамы с папой больше нет, дома нет, остался только один папа. Я не стала открыто говорить ему о своем желании вернуться на родину. Просто робко поделилась, что с мужем отношения у меня не очень, а в Америке мне плохо. На это папа, сразу почуяв, к чему я клоню, встал на дыбы. Приказал ехать обратно к мужу и не выдумывать, а если я откажусь, он меня насильно туда вышлет. Если семейная жизнь не складывается, то это я сама виновата. Тем более, добавил он, я буду мешать ему личную жизнь устраивать.
Мой внутренний ребенок почувствовал себя в очередной раз выгнанным из дома. Не любимым, не достойным ни дома, ни тепла, и по-прежнему никому не нужным.
Папа, надо сказать, какое-то время таки присматривался ко мне на предмет, не оставить ли меня при себе на какое-то время в качестве домашней прислуги. Но быстро отказался от этой идеи, сочтя мои бытовые и хозяйственные навыки никуда не годными.
О том, что он с кем-то уже встречается, я узнала из его вопроса «А через какое время после смерти жены можно уже с другими женщинами?» Поначалу я за него испугалась. Как большинство мужчин на руководящих должностях, он имел крайне завышенное мнение о своей мужской ценности и привлекательности. Секретарши же глазки строят, подчиненные женщины говорят подобострастно и невзначай декольте светят. Окрутить такого простофилю, которому в наследство от жены досталась двухкомнатная квартира в центре столицы, как два пальца об асфальт. Но узнав, что его новая женщина — практические его ровесница, которую жизнь тоже помотала, успокоилась. И радовалась, что он там не один, и о нем есть, кому заботиться. Лишь бы жил долго и был здоров.
С тех пор я домой не ездила. Мне сказали не мешать, я больше не мешала, тем более, меня никто и не звал. Наше общение состояло из коротких телефонных разговоров раз в несколько месяцев., в которых я бодрым голосом врала, что у меня все хорошо. Так продолжалось до того самого года, когда отец решил жениться. Причем, инициатива пригласить меня исходила даже не от него, а от его невесты, которой хотелось со мной скорее познакомиться.
Я сказала, что приехать на свадьбу не могу — я только-только устроилась на новую работу, и у меня еще не накопилось отпускных дней. Работу папа считал священным занятием, обязательным для каждого человека, поэтому отнесся с пониманием.