![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
transurferЯ неожиданно получила письмо от бывшей одногруппницы по инязу. Она весело писала, мол, помнишь, мы когда-то говорили, что раз уж учим азиатские языки, то непременно выйдем замуж за азиатов? У неё именно так и вышло. После развода она работала переводчицей, где и познакомилась с симпатичным военным инженером. Ничего серьёзного не планировала, но закрутилось — и теперь они женаты, живут в самом тёплом и солнечном американском штате. Она родила ребёнка и сменила профессию: выучилась на психотерапевта. Так у меня вдруг в жизни появилась подруга-терапевт.
Я вспомнила, как впервые увидела её. В первый день занятий наша группа вышла на перекур, я украдкой присматривалась к людям, с которыми предстояло провести ближайшие четыре года, и заметила её. Она стояла чуть в сторонке и мечтательно разглядывала облака. Пальтишко трапецией, тонкие ножки в туфельках, беретик, рассыпанные по плечам золотистые волосы. Лицо - один в один Джулия Ормонд в юности, если бы та была блондинкой. И огромные голубые глаза, в которых отражалось небо. Она казалась засланцем из другого, доброго мира. Такой она и оказалась — мягкой, умной, доброй и очень светлой.
Близко мы стали общаться только на последнем курсе. Вместе готовились к диплому, сдавали выпускные экзамены, я даже была свидетельницей на её свадьбе. Потом я уехала в Штаты, и ни голова, ни руки не доходили поддерживать с ней контакт. И вот, больше, чем через десять лет, мы созвонились: поговорили, кто как живёт, вспомнили студенческие годы. Она ничуть не изменилась, осталась такой же светлой и доброй. После разговора внутри несколько часов держались чувства тепла и уюта. Я не могла вспомнить, когда ещё за последние десять лет, кроме общения с Вами, мне было так спокойно и безопасно рядом с другим человеком.
А к вечеру нахлынули воспоминания.
Весёлые, беззаботные, полные сил и надежд — это не про мои студенческие годы. Снаружи рушилась страна, исчез прежний порядок, и всё перевернулось с ног на голову. То, что раньше считалось добродетелью и приносило успех, вдруг стало ненужным и даже опасным в своей наивности. То, что осуждалось и считалось пороком, оказалось новой успешной стратегией выживания. Внутри меня творился не меньший хаос. Я впервые оказалась далеко от города и семьи, в которых выросла. Да, в столице жила моя старшая сестра, рядом была родня по матери, а в соседней области — по отцу. Но я чувствовала себя до крайности одинокой и потерянной. Самостоятельная жизнь давалась с огромным трудом, что неудивительно: у меня не было нужных навыков. До этого за меня всё решали другие. Когда же я попробовала сама, я быстро потеряла веру, что способна делать правильный выбор. Решения оказывались катастрофически неверными, а выводы — болезненно ошибочными. Моя острая неприспособленность к жизни стала очень очевидной. Но от меня, как и всегда, требовалось всё сразу самой знать, всё понимать, все делать самостоятельно и правильно и никогда не делать ошибок.
Я только недавно узнала: когда люди наконец-то вырываются из среды, которая сделала из них травматиков, они не начинают жить хорошо, свободно и счастливо и дышать полной грудью. Наоборот, у них обостряются психические проблемы и значительно ухудшается качество жизни. Все потому, что они пытаются жить по усвоенным в травмирующей среде правилам в окружении и мире, которые устроены иначе, чем их родная семья. И это известный феномен. Я этого, конечно же, не знала, и в том, как криво складывается моя жизнь, винила исключельно свою «бракованность».
Мне было трудно сходиться с людьми, я не понимала, кому можно доверять, а кому нет, и при этом отчаянно страдала от одиночества. Поэтому рядом со мной часто оказывались странные и небезопасные люди. Год назад отец, который никогда не забывает ошибок и неудач, вдруг сказал: «Знаешь, я только сейчас понял, почему ты тогда не выходила из дома и ни с кем не общалась. Я думал, ты просто малохольная, а теперь понимаю, что дело было в криминогенной обстановке».
На втором курсе у меня началась, как я теперь понимаю, тяжёлая депрессия. Тогда слово изредка встречалось в лексиконе, но не-специалисты не знали, что это болезнь и что её можно и нужно лечить. Обычные люди депрессию воспринимали как слабость характера и проявление лени и избалованности. Я потеряла способность учиться, думать, концентрироваться, выходить из дома, мыться и есть. Я могла только лежать в кровати, утопая в ужасе или отключаясь в диссоциации. Собрав остатки сил, я взяла академический отпуск. Родителям ничего не сказала. Слишком боялась гнева отца и знала, что поминать этот академ он мне будет до конца жизни.
В те дни, когда становилось чуть легче, я шла к книжному ларьку возле метро. На прилавке вперемешку лежали книги по психологии, религии, эзотерике. Я брала что-то наугад, читала в надежде, что там будет ответ — что со мной не так и как это исправить. Но книги не помогали, а одна сделала мне еще хуже. Ни названия, ни автора я не помню. Помню только толстый том и идею, которая всадила мне нож под ребро: «главная причина депрессии — это враньё себе». Услышала я это так: «Ты врёшь себе, что можешь что-то из себя представлять и что-то исправить. Правда в том, что ты — брак производства и не заслуживаешь ничего хорошего». Помню, как у меня даже голова закружилась и мир перед глазами поплыл. И я ушла ещё глубже в собственный внутренний ад.
Однажды тётя по отцовской линии попросила меня об услуге: её подруга передала через проводницу поезда сумку с гостинцами, но в разгар рабочего дня тетя не могла ее забрать. Мне нужно было взять эту сумку и отвезти тете домой вечером. Я согласилась. Долго приводила себя в порядок и репетировала, как себя вести, чтобы выглядеть нормальной, но тетя глядя на меня забеспокоилась и спросила, как я себя чувствую. Я наврала, что сильная запарка по учебе, света белого не видать, и от этого настроение и самочувствие не очень. Она достала блистер и протянула мне таблетку. Я проглотила ее на месте и поехала домой. Таблетка подействовала, когда я вышла на своей станции метро. Внезапно, в мир вернулись краски, в голову — ясность, а в тело — силы. Я почувствовала себя Нормальным Человеком. Контраст с моим обычным остоянием настолько сильный и резкий, что я села на пол возле колонны и заплакала от осознания, насколько я поломанный и бракованный экземпляр.
Мне даже не пришло в голову спросить у тети название таблеток и начать их пить. Во-первых, расскажет отцу. Во-вторых, пить таблетки — это окончательно признать свою ущербность. В-третьих, я сама должна справляться и безо всяких таблеток. Это моя вина, что я такая бракованная, значит, это моя единоличная обязанность найти способ сделать из себя нормального человека безо всякой посторонней помощи.
Но этого способа я не нашла. Осенью я чудовищным усилием воли вернулась в институт. Договорилась, что перейду на следующий курс, если за этот год сдам все экзамены и за текущий, и за пропущенный. Иначе пришлось бы объяснять родителям, куда делся целый год. Я всё сдала. Как — не знаю. Помню только постоянный стресс, страх и глубокую диссоциацию. Мне пришлось подавить все чувства, чтобы вернуть себе способность функционировать. Это стоило нечеловеческих усилий, но диплом я получила в срок. В нём была всего одна четвёрка — без неё он был бы красным.
Я вспомнила, как впервые увидела её. В первый день занятий наша группа вышла на перекур, я украдкой присматривалась к людям, с которыми предстояло провести ближайшие четыре года, и заметила её. Она стояла чуть в сторонке и мечтательно разглядывала облака. Пальтишко трапецией, тонкие ножки в туфельках, беретик, рассыпанные по плечам золотистые волосы. Лицо - один в один Джулия Ормонд в юности, если бы та была блондинкой. И огромные голубые глаза, в которых отражалось небо. Она казалась засланцем из другого, доброго мира. Такой она и оказалась — мягкой, умной, доброй и очень светлой.
А к вечеру нахлынули воспоминания.
Весёлые, беззаботные, полные сил и надежд — это не про мои студенческие годы. Снаружи рушилась страна, исчез прежний порядок, и всё перевернулось с ног на голову. То, что раньше считалось добродетелью и приносило успех, вдруг стало ненужным и даже опасным в своей наивности. То, что осуждалось и считалось пороком, оказалось новой успешной стратегией выживания. Внутри меня творился не меньший хаос. Я впервые оказалась далеко от города и семьи, в которых выросла. Да, в столице жила моя старшая сестра, рядом была родня по матери, а в соседней области — по отцу. Но я чувствовала себя до крайности одинокой и потерянной. Самостоятельная жизнь давалась с огромным трудом, что неудивительно: у меня не было нужных навыков. До этого за меня всё решали другие. Когда же я попробовала сама, я быстро потеряла веру, что способна делать правильный выбор. Решения оказывались катастрофически неверными, а выводы — болезненно ошибочными. Моя острая неприспособленность к жизни стала очень очевидной. Но от меня, как и всегда, требовалось всё сразу самой знать, всё понимать, все делать самостоятельно и правильно и никогда не делать ошибок.
Я только недавно узнала: когда люди наконец-то вырываются из среды, которая сделала из них травматиков, они не начинают жить хорошо, свободно и счастливо и дышать полной грудью. Наоборот, у них обостряются психические проблемы и значительно ухудшается качество жизни. Все потому, что они пытаются жить по усвоенным в травмирующей среде правилам в окружении и мире, которые устроены иначе, чем их родная семья. И это известный феномен. Я этого, конечно же, не знала, и в том, как криво складывается моя жизнь, винила исключельно свою «бракованность».
Мне было трудно сходиться с людьми, я не понимала, кому можно доверять, а кому нет, и при этом отчаянно страдала от одиночества. Поэтому рядом со мной часто оказывались странные и небезопасные люди. Год назад отец, который никогда не забывает ошибок и неудач, вдруг сказал: «Знаешь, я только сейчас понял, почему ты тогда не выходила из дома и ни с кем не общалась. Я думал, ты просто малохольная, а теперь понимаю, что дело было в криминогенной обстановке».
На втором курсе у меня началась, как я теперь понимаю, тяжёлая депрессия. Тогда слово изредка встречалось в лексиконе, но не-специалисты не знали, что это болезнь и что её можно и нужно лечить. Обычные люди депрессию воспринимали как слабость характера и проявление лени и избалованности. Я потеряла способность учиться, думать, концентрироваться, выходить из дома, мыться и есть. Я могла только лежать в кровати, утопая в ужасе или отключаясь в диссоциации. Собрав остатки сил, я взяла академический отпуск. Родителям ничего не сказала. Слишком боялась гнева отца и знала, что поминать этот академ он мне будет до конца жизни.
В те дни, когда становилось чуть легче, я шла к книжному ларьку возле метро. На прилавке вперемешку лежали книги по психологии, религии, эзотерике. Я брала что-то наугад, читала в надежде, что там будет ответ — что со мной не так и как это исправить. Но книги не помогали, а одна сделала мне еще хуже. Ни названия, ни автора я не помню. Помню только толстый том и идею, которая всадила мне нож под ребро: «главная причина депрессии — это враньё себе». Услышала я это так: «Ты врёшь себе, что можешь что-то из себя представлять и что-то исправить. Правда в том, что ты — брак производства и не заслуживаешь ничего хорошего». Помню, как у меня даже голова закружилась и мир перед глазами поплыл. И я ушла ещё глубже в собственный внутренний ад.
Однажды тётя по отцовской линии попросила меня об услуге: её подруга передала через проводницу поезда сумку с гостинцами, но в разгар рабочего дня тетя не могла ее забрать. Мне нужно было взять эту сумку и отвезти тете домой вечером. Я согласилась. Долго приводила себя в порядок и репетировала, как себя вести, чтобы выглядеть нормальной, но тетя глядя на меня забеспокоилась и спросила, как я себя чувствую. Я наврала, что сильная запарка по учебе, света белого не видать, и от этого настроение и самочувствие не очень. Она достала блистер и протянула мне таблетку. Я проглотила ее на месте и поехала домой. Таблетка подействовала, когда я вышла на своей станции метро. Внезапно, в мир вернулись краски, в голову — ясность, а в тело — силы. Я почувствовала себя Нормальным Человеком. Контраст с моим обычным остоянием настолько сильный и резкий, что я села на пол возле колонны и заплакала от осознания, насколько я поломанный и бракованный экземпляр.
Мне даже не пришло в голову спросить у тети название таблеток и начать их пить. Во-первых, расскажет отцу. Во-вторых, пить таблетки — это окончательно признать свою ущербность. В-третьих, я сама должна справляться и безо всяких таблеток. Это моя вина, что я такая бракованная, значит, это моя единоличная обязанность найти способ сделать из себя нормального человека безо всякой посторонней помощи.
Но этого способа я не нашла. Осенью я чудовищным усилием воли вернулась в институт. Договорилась, что перейду на следующий курс, если за этот год сдам все экзамены и за текущий, и за пропущенный. Иначе пришлось бы объяснять родителям, куда делся целый год. Я всё сдала. Как — не знаю. Помню только постоянный стресс, страх и глубокую диссоциацию. Мне пришлось подавить все чувства, чтобы вернуть себе способность функционировать. Это стоило нечеловеческих усилий, но диплом я получила в срок. В нём была всего одна четвёрка — без неё он был бы красным.