![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
transurferМы впервые в жизни просто сидели и подолгу разговаривали с папой. В основном, про прошлое, про мать, про жизнь в маленьком, темном и холодном городе.
Папа с чувством рассказывал, как же хорошо они с матерью жили. Душа в душу. При полном взаимопонимании и глубоком уважении друг к другу. Не думая головой, я упомянула несколько эпизодов, которые никак в эту сусальную картинку не вписывались. Папа зависал, менял тему. Через пару дней подошел и гневно-обиженно попросил не пачкать святое, не оскорблять дорогую ему память. Я прикусила язык. После этого он продолжил вдохновенно излагать мне фанфик на свой первый брак. Это озадачивало. Одно дело ставить новую жену на место, выдавая ей отфотошопленную версию, которую она не сможет проверить на достоверность. Напоминать таким образом второй жене, что у него и получше была, королева и красавица, душа в душу, не то, что ты, дворняжка базарная, не то, что с тобой, срачи каждый день. Другое дело на голубом глазу вешать лапшу на уши живому свидетелю, который все видел своими глазами. Лапшу вешать в расчете на что? На то, что у очевидца склероз? Или он глуп и схавает любую байку?
Однако, пару раз он меня все же обеспокоенно спросил, не делилась ли мать со мной личным, были ли у нас разговоры по душам и что она мне рассказывала. Выполняя его просьбу не пачкать его фанфик, я ответила, что со мной она ни о чем таком не говорила.
Его рассказы, наконец-то, помогли мне ответить на вопрос, как настолько неподходящие друг другу люди, которым даже все известные гороскопы советовали держаться друг от друга подальше, сошлись и поженились. Мать мне в свое время выдавала лишь редкие, разрозненные кусочки этой мозаики, из которых невозможно было составить полную картину.
По словам отца познакомились они на дне рождения друга. Столичная красотка из интеллигентной семьи, душа компаний, любительница выпить, повеселиться и потусить, и нелюдимый домосед из деревенских. На тот момент она доучивалась в медицинском и одна воспитывала трехлетнюю дочь. Мою сестру отец вспоминал с теплом. Он с первого взгляда влюбился в добрую и ласковую крошку со звонким, как колокольчик, смехом. Он очень тепло улыбался, когда вспоминал ее маленькой.
Мать мне в свое время говорила, как за ней ухлестывало много мужчин. Но выбрала она только того, кто выразил желание быть в серьезных отношениях и стать отцом ее ребенку. Остальные хотели лишь хорошо время провести, а дочь просили отослать жить к бабушке, чтобы не мешалась.
Несколько лет родители встречались и, выражаясь протокольным языком, сожительствовали. По словам папы, в ЗАГС они не торопились, их обоих все устраивало (ага, так я и поверила!). И так и дальше бы жили, не тужили, если бы родня матери не стала требовать узаконивания отношений. И тут еще мать вдруг забеременела. Отец, подзуживаемый уже своей родней, разъярился, что его якобы пытаются пузом в ЗАГС затолкать. Его собственная мать ему и так всю плешь переела, что взял третий сорт, разведенку с прицепом. Отец поставил условие: сначала аборт, и только потом он решит, будет ли ЗАГС. От матери я слышала несколько иную версию. В ее версии после нескольких лет сожительства отец засомневался, не бесплодный ли он, много об этом ныл. И мать, скрепя сердце, забеременела в качестве такого подарка ему, как доказательства его фертильности. А он вот так с ней жестоко поступил, даже в больнице после аборта не навещал, да еще и орал, что вообще не знает, чей это ребенок.
Где правда, уже не узнать, но ремикс истории с пузом и ЗАГСом произошел тем же летом на моих глазах. Девушка, с которой встречался мой новый брат, незапланированно забеременела. Новый брат жениться на ней изначально не планировал и теперь решал, что делать дальше. Больше всех бегал и выступал мой папа, про пузом в ЗАГС, про немедленно требуй аборт без разговоров, про подлых хитрых баб, которые пытаются хомутать невинных мужиков. Он так разошелся, словно это от него кто-то забеременел.
— Пап, он не предохранялся, значит, автоматом подписался на такой исход.
— Предохранение — это не мужская забота! — орал папа.
— С чего бы это?
— Это бабская задача! Мужчина не должен об этом вообще думать!!!
Хорошо устроились, чо.
Глядя на него, я подумала о матери, которая после всего этого все равно вышла за него замуж, хотя никогда не простила ему свой аборт. И себе тоже. Став к концу жизни верующей, она всерьез боялась, что попадет после смерти в ад за аборты, которые делала в рамках своей работы. Отец выполнил условие матери официально удочерить ее ребенка, и у него было встречное условие: они должны уехать подальше от родителей жены и вообще всех, кто знает, что ребенок ему не родной. Ему не нравилось, какой капризной и неуправляемой становилась моя сестра после выходных у бабушки с дедушкой. Она падала на пол и закатывала истерики, когда ей хоть в чем-то отказывали. И ему не нравилось, как ее все время жалеют, что растет без родного папки. Он также не хотел, чтобы про нее кумушки всякие шушукались и чтобы ее в школе дразнили.
Так они втроем оказались в маленьком городишке на краю земли. Из столицы с ее возможностями, культурой, шоппигом, общением, развлечениями мать попала в клетку из четырех стен, за пределами которой только холод и темнота. Отца клетка вполне устраивала, потому что он с детства ничем, кроме школы, работы и хозяйственных работ в доме и огороде заниматься не привык.
— Твоя мать была святой! — высокопарно воскликнул папа, словно выступал на трибуне. — Она всем пожертвовала ради ребенка!
— И тобой тоже, — ехидно заметила я.
— Да, и мной… Что поделать, таков материнский инстинкт. Это величайшая сила на земле!
— У нее там еще вторая дочь была, если помнишь. И где был этот самый великий материнский инстинкт в моем случае?
Тут уже ему не нашлось, как отфотошопить, и он стушевался:
— Ну… здесь уж… такова жизнь…
Он говорил, она совершенно не умела вести хозяйство, считать деньги и планировать бюджет. Любую попавшую ей в руки сумму мгновенно тратила. Ему пришлось взять семейный бюджет в свои руки и учить ее вести дом. Сколько я ее помню, уборку, готовку, стирку, глажку она всю жизнь делала с отвращением.
С совместными детьми у них долго не получалось, у матери случался один выкидыш за другим. Отец говорил, это все результат ее курения и предыдущего образа жизни. Версия матери: это все из-за того аборта, который он вынудил ее сделать.
Мне многое в этой истории осталось не понятно. Настолько ли ужасно было отношения к матерям-одиночкам в стране матерей-одиночек, что потребовалось сжав зубы выходить за нелюбимого ради штампа в паспорте? Что так ужасно в том, что у детей разные биологические отцы в стране, опять же, матерей-одиночек, что надо было из-за этого бежать на край света? При том, что через пару лет после переезда, мать зачем-то растрепала эту тайну, ради которой стольким пожертвовала. Сначала соседке сказала, что муж не родной отец ее старшей дочери, потом еще кому-то. Город крошечный, кумушек полно, вскоре все всё знали. На это отец был до сих пор очень обижен.
Я же сию страшную ужасную тайну узнала последней, и совершенно случайно. Мне вообще никто и не собирался ее раскрывать. Увидела у матери в паспорте, что ее предыдущая фамилия не совпадает с девичьей. Задала вопросы, и она мне рассказала, что была раньше замужем и у моей сестры другой отец.
В шоке я спросила, почему от меня скрывали.
— Ну, — не глядя мне в глаза промямлила она, — мы думали, ты ее любить не будешь.
То есть, мне одной запретили не только знать правду, но и иметь собственные чувства.
Когда я родилась, моя сестра, будучи школьницей средних классов, молча посмотрела на меня взрослым, холодным взглядом, а потом сбежала из дома в знак протеста. Ее искали неделю и нашли, к большому счастью, живой и невредимой. Она примкнула к какой-то уличной банде подростков и отказывалась возвращаться домой, утверждая, что в банде ее любят, а дома нет. У нее ко мне так и не появилось каких-то теплых чувств. Она мне рассказывала, что ждала моего появления с нетерпением, думала, у нее будет такая красивая живая кукла, с которой можно играть и наряжать. А из роддома принесли что-то маленькое, красное и сморщенное, она была разочарована. «Фуууу!» — со смехом и отвращением говорила она. Она любила рассказывать байки про мое детство, выставляя меня в унизительном свете. Например, жаловалась, что я все время ныла в своей люльке и это действовало ей на нервы. В конце концов она подходила и отвешивала мне подзатыльник в надежде, что я заткнусь, но я начинала плакать еще громче. Сестра всегда заливисто хохотала, рассказывая эту историю. И это для меня было главным в отношениях с ней, а совсем не разные отцы.
Папа с чувством рассказывал, как же хорошо они с матерью жили. Душа в душу. При полном взаимопонимании и глубоком уважении друг к другу. Не думая головой, я упомянула несколько эпизодов, которые никак в эту сусальную картинку не вписывались. Папа зависал, менял тему. Через пару дней подошел и гневно-обиженно попросил не пачкать святое, не оскорблять дорогую ему память. Я прикусила язык. После этого он продолжил вдохновенно излагать мне фанфик на свой первый брак. Это озадачивало. Одно дело ставить новую жену на место, выдавая ей отфотошопленную версию, которую она не сможет проверить на достоверность. Напоминать таким образом второй жене, что у него и получше была, королева и красавица, душа в душу, не то, что ты, дворняжка базарная, не то, что с тобой, срачи каждый день. Другое дело на голубом глазу вешать лапшу на уши живому свидетелю, который все видел своими глазами. Лапшу вешать в расчете на что? На то, что у очевидца склероз? Или он глуп и схавает любую байку?
Его рассказы, наконец-то, помогли мне ответить на вопрос, как настолько неподходящие друг другу люди, которым даже все известные гороскопы советовали держаться друг от друга подальше, сошлись и поженились. Мать мне в свое время выдавала лишь редкие, разрозненные кусочки этой мозаики, из которых невозможно было составить полную картину.
По словам отца познакомились они на дне рождения друга. Столичная красотка из интеллигентной семьи, душа компаний, любительница выпить, повеселиться и потусить, и нелюдимый домосед из деревенских. На тот момент она доучивалась в медицинском и одна воспитывала трехлетнюю дочь. Мою сестру отец вспоминал с теплом. Он с первого взгляда влюбился в добрую и ласковую крошку со звонким, как колокольчик, смехом. Он очень тепло улыбался, когда вспоминал ее маленькой.
Мать мне в свое время говорила, как за ней ухлестывало много мужчин. Но выбрала она только того, кто выразил желание быть в серьезных отношениях и стать отцом ее ребенку. Остальные хотели лишь хорошо время провести, а дочь просили отослать жить к бабушке, чтобы не мешалась.
Несколько лет родители встречались и, выражаясь протокольным языком, сожительствовали. По словам папы, в ЗАГС они не торопились, их обоих все устраивало (ага, так я и поверила!). И так и дальше бы жили, не тужили, если бы родня матери не стала требовать узаконивания отношений. И тут еще мать вдруг забеременела. Отец, подзуживаемый уже своей родней, разъярился, что его якобы пытаются пузом в ЗАГС затолкать. Его собственная мать ему и так всю плешь переела, что взял третий сорт, разведенку с прицепом. Отец поставил условие: сначала аборт, и только потом он решит, будет ли ЗАГС. От матери я слышала несколько иную версию. В ее версии после нескольких лет сожительства отец засомневался, не бесплодный ли он, много об этом ныл. И мать, скрепя сердце, забеременела в качестве такого подарка ему, как доказательства его фертильности. А он вот так с ней жестоко поступил, даже в больнице после аборта не навещал, да еще и орал, что вообще не знает, чей это ребенок.
Где правда, уже не узнать, но ремикс истории с пузом и ЗАГСом произошел тем же летом на моих глазах. Девушка, с которой встречался мой новый брат, незапланированно забеременела. Новый брат жениться на ней изначально не планировал и теперь решал, что делать дальше. Больше всех бегал и выступал мой папа, про пузом в ЗАГС, про немедленно требуй аборт без разговоров, про подлых хитрых баб, которые пытаются хомутать невинных мужиков. Он так разошелся, словно это от него кто-то забеременел.
— Пап, он не предохранялся, значит, автоматом подписался на такой исход.
— Предохранение — это не мужская забота! — орал папа.
— С чего бы это?
— Это бабская задача! Мужчина не должен об этом вообще думать!!!
Хорошо устроились, чо.
Глядя на него, я подумала о матери, которая после всего этого все равно вышла за него замуж, хотя никогда не простила ему свой аборт. И себе тоже. Став к концу жизни верующей, она всерьез боялась, что попадет после смерти в ад за аборты, которые делала в рамках своей работы. Отец выполнил условие матери официально удочерить ее ребенка, и у него было встречное условие: они должны уехать подальше от родителей жены и вообще всех, кто знает, что ребенок ему не родной. Ему не нравилось, какой капризной и неуправляемой становилась моя сестра после выходных у бабушки с дедушкой. Она падала на пол и закатывала истерики, когда ей хоть в чем-то отказывали. И ему не нравилось, как ее все время жалеют, что растет без родного папки. Он также не хотел, чтобы про нее кумушки всякие шушукались и чтобы ее в школе дразнили.
Так они втроем оказались в маленьком городишке на краю земли. Из столицы с ее возможностями, культурой, шоппигом, общением, развлечениями мать попала в клетку из четырех стен, за пределами которой только холод и темнота. Отца клетка вполне устраивала, потому что он с детства ничем, кроме школы, работы и хозяйственных работ в доме и огороде заниматься не привык.
— Твоя мать была святой! — высокопарно воскликнул папа, словно выступал на трибуне. — Она всем пожертвовала ради ребенка!
— И тобой тоже, — ехидно заметила я.
— Да, и мной… Что поделать, таков материнский инстинкт. Это величайшая сила на земле!
— У нее там еще вторая дочь была, если помнишь. И где был этот самый великий материнский инстинкт в моем случае?
Тут уже ему не нашлось, как отфотошопить, и он стушевался:
— Ну… здесь уж… такова жизнь…
Он говорил, она совершенно не умела вести хозяйство, считать деньги и планировать бюджет. Любую попавшую ей в руки сумму мгновенно тратила. Ему пришлось взять семейный бюджет в свои руки и учить ее вести дом. Сколько я ее помню, уборку, готовку, стирку, глажку она всю жизнь делала с отвращением.
С совместными детьми у них долго не получалось, у матери случался один выкидыш за другим. Отец говорил, это все результат ее курения и предыдущего образа жизни. Версия матери: это все из-за того аборта, который он вынудил ее сделать.
Мне многое в этой истории осталось не понятно. Настолько ли ужасно было отношения к матерям-одиночкам в стране матерей-одиночек, что потребовалось сжав зубы выходить за нелюбимого ради штампа в паспорте? Что так ужасно в том, что у детей разные биологические отцы в стране, опять же, матерей-одиночек, что надо было из-за этого бежать на край света? При том, что через пару лет после переезда, мать зачем-то растрепала эту тайну, ради которой стольким пожертвовала. Сначала соседке сказала, что муж не родной отец ее старшей дочери, потом еще кому-то. Город крошечный, кумушек полно, вскоре все всё знали. На это отец был до сих пор очень обижен.
Я же сию страшную ужасную тайну узнала последней, и совершенно случайно. Мне вообще никто и не собирался ее раскрывать. Увидела у матери в паспорте, что ее предыдущая фамилия не совпадает с девичьей. Задала вопросы, и она мне рассказала, что была раньше замужем и у моей сестры другой отец.
В шоке я спросила, почему от меня скрывали.
— Ну, — не глядя мне в глаза промямлила она, — мы думали, ты ее любить не будешь.
То есть, мне одной запретили не только знать правду, но и иметь собственные чувства.
Когда я родилась, моя сестра, будучи школьницей средних классов, молча посмотрела на меня взрослым, холодным взглядом, а потом сбежала из дома в знак протеста. Ее искали неделю и нашли, к большому счастью, живой и невредимой. Она примкнула к какой-то уличной банде подростков и отказывалась возвращаться домой, утверждая, что в банде ее любят, а дома нет. У нее ко мне так и не появилось каких-то теплых чувств. Она мне рассказывала, что ждала моего появления с нетерпением, думала, у нее будет такая красивая живая кукла, с которой можно играть и наряжать. А из роддома принесли что-то маленькое, красное и сморщенное, она была разочарована. «Фуууу!» — со смехом и отвращением говорила она. Она любила рассказывать байки про мое детство, выставляя меня в унизительном свете. Например, жаловалась, что я все время ныла в своей люльке и это действовало ей на нервы. В конце концов она подходила и отвешивала мне подзатыльник в надежде, что я заткнусь, но я начинала плакать еще громче. Сестра всегда заливисто хохотала, рассказывая эту историю. И это для меня было главным в отношениях с ней, а совсем не разные отцы.