Перенос в травме. 2
Sep. 23rd, 2012 02:04 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
transurferОригинал взят у ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
alexey5351 в Перенос в травме. 2
alexey5351 в Перенос в травме. 2Перевод отрывка текста из книги ”Trauma and Recovery. The aftermath of violence – from domestic abuse to political terror” by Judith Herman, M.D.
Продолжение. Начало здесь:
http://rabota-psy.livejournal.com/264570.html
_
Не смотря на то, что травмированный пациент испытывает сильную потребность положиться на компетентность и порядочность терапевта, он не может этого сделать, поскольку его способность доверять была повреждена в травме. В то время как в других клиент-терапевтических отношениях предполагается наличие хоть какого-то доверия с самого начала работы, это предположение практически всегда не оправдано в работе с травмированными пациентами. Начавшиеся отношения пациента с терапевтом подвержены влиянию многочисленных сомнений и подозрений. Довольно часто пациент предполагает, что терапевт или не хочет или не может помочь. Кроме того, пока пациент не получит доказательств обратного, он верит, что терапевт не в состоянии выдержать его полный рассказ о том, что случилось в травме. Ветераны войны не формируют доверительных отношений до тех пор, пока не убедятся, что терапевт может слышать детали всего, что происходило на войне. Люди, пережившие изнасилование, заложники, политические заключенные, женщины, пережившие насилие в браке, узники Холокоста ощущают похожее недоверие к способности терапевта их услышать. Как сказал один человек, переживший инцест: “Эти терапевты говорят так, как будто у них есть ответы на все вопросы, но когда дело доходит до настоящего дерьма, они уходят в сторону.”
В то же время пациент не доверяет мотивам и того терапевта, который не уходит в сторону. Пациент может приписать терапевту мотивы насильника. Часто пациент подозревает терапевта в намерении воспользоваться пациентом для своих нужд или в вуайерестической мотивации. В случаях, когда травматизация была длительной или повторялась несколько раз, вера пациента в то, что у терапевта злые или извращенные намерения, может быть особенно устойчивой. Пациенты, пережившие хроническую травму и, как следствие, страдающие от сложного пост-травматического расстройства, (Complex PTSD – прим AT) формируют более сложные формы переноса. Длительное пребывание в контакте с насильником изменило их привычные способы общения с людьми. Со стороны может показаться, что они не только боятся повторения насилия и ощущают невозможность защитить себя от этого насилия, но иногда и вызывают насильственные ситуации.
Динамика доминирования и подчинения повторяется во всех последующих отношениях, включая терапевтические.
Хронически травмированные пациенты поразительно чувствительны к бессознательным и невербальным формам коммуникации. Привыкшие за длительное время читать эмоциональные и когнитивные состояния своих тюремщиков, они приносят эту способность в терапевтические отношения. Кернберг пишет о “сверхъестественных” способностях пациентов с пограничным расстройством личности читать терапевта и реагировать на его слабые места. Эммануил Тэней замечает “чувствительность и интенсивную восприимчивость” у переживших Холокост людей – “в том, как они замечают флуктуации внимания терапевта, можно заметить постоянную готовность и патологическую гиперчувствительность.”
Пациент скрупулезно анализирует каждое слово и жест терапевта, пытаясь защититься от нападения, которого он ожидает. Поскольку у пациента нет никакой уверенности в нейтральности мотивов терапевта, он постоянно интерпретирует мотивы и реакции терапевта по-своему. В конечном итоге терапевт может начать действовать в соответствии с этими враждебными ожиданиями и не узнавать себя при этом. Втянутый в динамику доминирования и подчинения, терапевт может невольно воспроизвести признаки насильственных отношений. Эту динамику, изученную наиболее подробно у пациентов с пограничным расстройством личности, обычно относят к “проективной идентификации” как защитному стилю пациента. При этом опять появляется образ насильника, который как тень играет свою роль во взаимодействии пациента и терапевта. Когда в курсе лечения изначальная травма становится известной, терапевт может найти удивительное сходство между тем, что происходило тогда, и тем, что воспроизводится в терапии. Фрэнк Путнам рассказывает об одном из подобных эпизодов у пациентки с расстройством множественной личности: “Когда пациентка была ребенком, отец много раз связывал ее и заставлял делать ему фелляцию. Во время последней госпитализации она была суицидальна и страдала от острой анорексии. Сотрудники больницы пытались кормить ее при помощи специальной гастроскопической трубки, но она постоянно ее выдергивала. В результате медики привязали ее к кровати и вставили трубку ей в горло против ее воли, ради того, чтобы спасти ее жизнь. Только после того, как ее психиатр рассказала персоналу больницы о том, что эти “лечебные” интервенции напоминают происходившее с ней в детстве, персонал прекратил насильственное кормление.”
Воспроизведение отношений с насильником наиболее очевидно в сексуализированном переносе, который иногда формируется у переживших множественное сексуальное насилие в детстве. Пациентка может предполагать, что единственная ее ценность в глазах другого человека, особенно человека в позиции власти – это ценность сексуального объекта. Например, вот здесь терапевт описывает фрагмент последней сессии длительной и успешной терапии пациентки, пережившей инцест, с диагнозом пограничное расстройство личности: “Теперь она чувствовала себя как взрослая дочь. Тем не менее, она думала, что единственная причина, почему она не занималась со мной сексом заключалась в том, что она недостаточно сексуальна. Во время последней сессии она спросила меня – могу ли я знать, насколько она на самом деле ценит терапию, ведь кроме благодарности на словах она ничего другого не сделала. Уже у двери она решила, что словесной благодарности недостаточно. С момента нашей первой встречи прошло 7 лет.”
Пациенты могут быть достаточно откровенными в выражении своего желания сексуального контакта. Небольшая часть пациентов может даже требовать подобного контакта, как единственного возможного доказательства, что терапевту не все равно. В то же время, даже эти пациенты боятся появления сексуальных отношений в терапии; подобное воспроизведение подтвердит убеждение пациента в том, что все отношения между людьми извращены и корыстны.
Пациент с множественным расстройством личности представляет собой исключительный случай осложнений травматичного переноса. Перенос может быть сильно фрагментирован, причем разные фрагменты будут исполняться разными альтер-личностями. Путнам советует, чтобы терапевты, работающие с таким пациентом были готовы к интенсивно-враждебному и сексуализированному переносу – как к базовой форме переноса и рутинной работе.
Даже у пациентов, у которых нет диссоциации в такой экстремальной форме, перенос может быть хаотичным и фрагментированным, подверженным частым колебаниям, которые являются одним из основных признаков травматичного синдрома. Эмоциональные колебания в терапевтических, восстанавливающих отношениях, будут непредсказуемы и непонятны, как для терапевта, так и для пациента.
Источник:
Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence--from Domestic Abuse to Political Terror by Judith Herman
Продолжение. Начало здесь:
http://rabota-psy.livejournal.com/264570.html
_
Не смотря на то, что травмированный пациент испытывает сильную потребность положиться на компетентность и порядочность терапевта, он не может этого сделать, поскольку его способность доверять была повреждена в травме. В то время как в других клиент-терапевтических отношениях предполагается наличие хоть какого-то доверия с самого начала работы, это предположение практически всегда не оправдано в работе с травмированными пациентами. Начавшиеся отношения пациента с терапевтом подвержены влиянию многочисленных сомнений и подозрений. Довольно часто пациент предполагает, что терапевт или не хочет или не может помочь. Кроме того, пока пациент не получит доказательств обратного, он верит, что терапевт не в состоянии выдержать его полный рассказ о том, что случилось в травме. Ветераны войны не формируют доверительных отношений до тех пор, пока не убедятся, что терапевт может слышать детали всего, что происходило на войне. Люди, пережившие изнасилование, заложники, политические заключенные, женщины, пережившие насилие в браке, узники Холокоста ощущают похожее недоверие к способности терапевта их услышать. Как сказал один человек, переживший инцест: “Эти терапевты говорят так, как будто у них есть ответы на все вопросы, но когда дело доходит до настоящего дерьма, они уходят в сторону.”
В то же время пациент не доверяет мотивам и того терапевта, который не уходит в сторону. Пациент может приписать терапевту мотивы насильника. Часто пациент подозревает терапевта в намерении воспользоваться пациентом для своих нужд или в вуайерестической мотивации. В случаях, когда травматизация была длительной или повторялась несколько раз, вера пациента в то, что у терапевта злые или извращенные намерения, может быть особенно устойчивой. Пациенты, пережившие хроническую травму и, как следствие, страдающие от сложного пост-травматического расстройства, (Complex PTSD – прим AT) формируют более сложные формы переноса. Длительное пребывание в контакте с насильником изменило их привычные способы общения с людьми. Со стороны может показаться, что они не только боятся повторения насилия и ощущают невозможность защитить себя от этого насилия, но иногда и вызывают насильственные ситуации.
Динамика доминирования и подчинения повторяется во всех последующих отношениях, включая терапевтические.
Хронически травмированные пациенты поразительно чувствительны к бессознательным и невербальным формам коммуникации. Привыкшие за длительное время читать эмоциональные и когнитивные состояния своих тюремщиков, они приносят эту способность в терапевтические отношения. Кернберг пишет о “сверхъестественных” способностях пациентов с пограничным расстройством личности читать терапевта и реагировать на его слабые места. Эммануил Тэней замечает “чувствительность и интенсивную восприимчивость” у переживших Холокост людей – “в том, как они замечают флуктуации внимания терапевта, можно заметить постоянную готовность и патологическую гиперчувствительность.”
Пациент скрупулезно анализирует каждое слово и жест терапевта, пытаясь защититься от нападения, которого он ожидает. Поскольку у пациента нет никакой уверенности в нейтральности мотивов терапевта, он постоянно интерпретирует мотивы и реакции терапевта по-своему. В конечном итоге терапевт может начать действовать в соответствии с этими враждебными ожиданиями и не узнавать себя при этом. Втянутый в динамику доминирования и подчинения, терапевт может невольно воспроизвести признаки насильственных отношений. Эту динамику, изученную наиболее подробно у пациентов с пограничным расстройством личности, обычно относят к “проективной идентификации” как защитному стилю пациента. При этом опять появляется образ насильника, который как тень играет свою роль во взаимодействии пациента и терапевта. Когда в курсе лечения изначальная травма становится известной, терапевт может найти удивительное сходство между тем, что происходило тогда, и тем, что воспроизводится в терапии. Фрэнк Путнам рассказывает об одном из подобных эпизодов у пациентки с расстройством множественной личности: “Когда пациентка была ребенком, отец много раз связывал ее и заставлял делать ему фелляцию. Во время последней госпитализации она была суицидальна и страдала от острой анорексии. Сотрудники больницы пытались кормить ее при помощи специальной гастроскопической трубки, но она постоянно ее выдергивала. В результате медики привязали ее к кровати и вставили трубку ей в горло против ее воли, ради того, чтобы спасти ее жизнь. Только после того, как ее психиатр рассказала персоналу больницы о том, что эти “лечебные” интервенции напоминают происходившее с ней в детстве, персонал прекратил насильственное кормление.”
Воспроизведение отношений с насильником наиболее очевидно в сексуализированном переносе, который иногда формируется у переживших множественное сексуальное насилие в детстве. Пациентка может предполагать, что единственная ее ценность в глазах другого человека, особенно человека в позиции власти – это ценность сексуального объекта. Например, вот здесь терапевт описывает фрагмент последней сессии длительной и успешной терапии пациентки, пережившей инцест, с диагнозом пограничное расстройство личности: “Теперь она чувствовала себя как взрослая дочь. Тем не менее, она думала, что единственная причина, почему она не занималась со мной сексом заключалась в том, что она недостаточно сексуальна. Во время последней сессии она спросила меня – могу ли я знать, насколько она на самом деле ценит терапию, ведь кроме благодарности на словах она ничего другого не сделала. Уже у двери она решила, что словесной благодарности недостаточно. С момента нашей первой встречи прошло 7 лет.”
Пациенты могут быть достаточно откровенными в выражении своего желания сексуального контакта. Небольшая часть пациентов может даже требовать подобного контакта, как единственного возможного доказательства, что терапевту не все равно. В то же время, даже эти пациенты боятся появления сексуальных отношений в терапии; подобное воспроизведение подтвердит убеждение пациента в том, что все отношения между людьми извращены и корыстны.
Пациент с множественным расстройством личности представляет собой исключительный случай осложнений травматичного переноса. Перенос может быть сильно фрагментирован, причем разные фрагменты будут исполняться разными альтер-личностями. Путнам советует, чтобы терапевты, работающие с таким пациентом были готовы к интенсивно-враждебному и сексуализированному переносу – как к базовой форме переноса и рутинной работе.
Даже у пациентов, у которых нет диссоциации в такой экстремальной форме, перенос может быть хаотичным и фрагментированным, подверженным частым колебаниям, которые являются одним из основных признаков травматичного синдрома. Эмоциональные колебания в терапевтических, восстанавливающих отношениях, будут непредсказуемы и непонятны, как для терапевта, так и для пациента.
Источник:
Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence--from Domestic Abuse to Political Terror by Judith Herman
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2012-09-24 11:00 am (UTC)no subject
Date: 2012-09-24 05:53 pm (UTC)no subject
Date: 2012-09-26 10:22 am (UTC)но в таком случае, получается, что не все терапевты могут адекватно реагировать на данный особенности своих клиентов, и, возможно, не специализирующиеся на травмах вообще могут приписать такое поведение чему-то другому. мы с моим терапевтом, наверное, в это и вляпались
no subject
Date: 2012-09-26 05:21 pm (UTC)no subject
Date: 2014-02-01 04:41 am (UTC)то...ой....
и моего личного опыта из травмы порою не хватает...
==========
я просто ищу оставшиеся в человеке нетравмированные места и опираясь на это - учу человека обманывать травмированные области...
но..порою изобретательности не хватает - что б поставить человека на его собственные ноги и заново научить ходить без опоры на других....
...
но это самое благодарное..
no subject
Date: 2014-02-01 08:37 am (UTC)самостоятельным человек стаёт только, когда может опираться сам на себя...
т.е. любые свои успешные зоны можно использовать, как первичную опору для восстановления и научения самостоятельности....
а успешные зоны формируются в детстве...
и это может быть что угодно, но только то, где это не ставилось под сомнение окружающими, или критикан мог быть свергнут с постамента...
============
я вот была третьей ученицей по успеваемости в школе в нашем классе (самая сильная после отличниц)...
но...
1) мать к этому относилась безразлично...
2) я не могла собраться и порою домашнее задание недоучивала....
странно, но очень многое я успевала сделать в перерывы между уроками непосредственно перед уроком...
3) мне в старших классах некоторые предметы не давались легко (химия, английский), а дома я их недоучивала самостоятельно... - мне это было сложно...
и получилось, что на свою успешную учёбу я уже не могла опереться...
============
я была редколлегией в школе - т.е. оформляла стенгазеты и классные уголки...
но...
1) мать была к этому совершенно равнодушна...
2) да и по иронии судьбы - классной как-то не понравилось сочетание цветов, которое сделала я - и она попросила переделать... а вообще-то я и старалась..и это труд не одного дня... да и за гуашью и бумагой мне же самой приходилось в магазин бегать... (благо тогда по цене это было доступно... и семейный бюджет не подрывало...)
и получилось, что я воспринимало это, как нечто совершенно обыденное, а не как моё достижение...
---------------------------------------------------------------
хотя успешной зоной может быть что угодно... даже умение плевать дальше всех!
но главное, что б ребёнок испытывал от этого чувство гордости и удовлетворения....
no subject
Date: 2014-02-01 08:17 am (UTC)то...ой....
и моего личного опыта из травмы порою не хватает...
==========
я просто ищу оставшиеся в человеке нетравмированные места и опираясь на это - учу человека обманывать травмированные области...
но..порою изобретательности не хватает - что б поставить человека на его собственные ноги и заново научить ходить без опоры на других....
...
но это самое благодарное..