Картинки на тему психотерапии, травмы и исцеления

Делимся! :)

От mascarpon:



от moi_salon



Добавляйте свои в комментарии!

Анастасия Жичкина: кПТСР: ВОССТАНАВЛИВАЯ СВЯЗИ

Социальный психолог Анастасия Жичкина написала обширный и очень дельный текст о лечении кПТСР, такой гайд для терапевтов, основанный на литературе, личном опыте кПТСР и личном опыте жизни с приемным ребенком.

ОЧЕНЬ рекомендую к вдумчивому прочтению всем терапирующимся, даже опытным. Если ко мне сюда заходят психотерапевты: вам - особенно. Это значительно облегчит вашу работу с клиентами с кПТСР, и столько полезной информации собранной одном месте и написанной хорошим, грамотным языком вы вряд ли еще где-то найдете.

Процитирую кусочек, в котором точно названы и четко описаны обстоятельства детства, вызывающие кПТСР:

МЫ ВЫРОСЛИ В ПОЛЕ ТАКОГО НАПРЯГА, ГДЕ ЛЮБОЕ УСТРОЙСТВО СГОРАЕТ НА РАЗ

Мир, в котором никто не нес его собственную ответственность

Мир показывал нам, что мы не ок, разными способами: стыжение, обесценивание, оговор, обвинение, предательство, насилие, пренебрежение. В результате мы не просто чувствуем себя не ок – мы ощущаем, как будто внутри живет чудовище, которая постоянно жрет все, что в тебе есть, и это чудовище и есть ты, и отделить одно от другого – невозможно.

Нам помогло бы, если бы кто-то назвал вещи своими именами: чудовище – чудовищем, насилие – насилием, обозначил бы происходящее как недопустимое. Мы знали бы тогда, что мы «ок», а то, что с нами случилось, – нет.

Но что бы ни происходило, никто не жалел о нанесенном ущербе и не пытался исправить ситуацию. Те, от кого мы зависели, не делали того, что должны были делать, а вместо этого делали всякую ерунду, которая по умолчанию считалась или явно обозначалась как что-то допустимое, в порядке вещей.
Поэтому мы страстно хотим, чтобы люди выполняли уже свои обязательства и никогда не делали никакой лажи, а если делали, то немедленно признавали вредность своих действий. Токсичная справедливость, social justice warrior, отчаянное желание вывести всех на чистую воду – и чтобы больше никаких мистификаций. Огромная важность справедливости и возможности говорить словами о том, что происходящее – «не ок».

Но в обществе есть мэйнстримная установка «надо прощать», а в приемном родительстве – давление в пользу неосуждения кровных родителей. Если ребенок ненавидит кровную мать, он поработает с психологом побольше, и это пройдет - ничего, что она била его до сотрясения мозга и забивала болт на родительские обязанности.

Если человек работал с психологом, и не прошло – это его ответственность: «В 54 года, имея все возможности, не разобрался с желанием отомстить маме за обидные слова… да ну его, еще обсуждать, что он там несет». Почему-то принято относиться с пониманием именно к тем, кто нанес ущерб, а не к тем, кто от него пострадал: «ей было сложно», «тогда так было принято» или «людям трудно сопротивляться существующим нормам».

Как будто происходившее было в своем роде нормальным – а оно не было.

Настаивать на неосуждении поступков конкретных людей, поскольку они действовали в сложных социальных условиях, не ведая, что творят, – это отрицать бесспорный личный выбор отсутствия движения хоть на миллиметр в сторону нанесения меньшего ущерба. Это - реконструировать с помощью неосуждения травмирующую реальность, в которой никто не нес никакой ответственности.

Со стороны легко говорить «все сложно» и «нужно учитывать контекст». Но в этом «сложно» так же легко забыть, чего эти события стоили тому, с кем они происходили. Человеку, которого, по ощущениям, чуть не убили, не до релятивизма. Главный герой романа «Трудно быть богом» героически держался ровно до тех пор, пока происходящее не коснулось его лично, причем так, что он не смог это исправить.

Поэтому важно не мириться с несправедливостью. Есть зло, которое нельзя отменить, и оно должно быть названо злом – чтобы восстановить ясность и ответственность.

Мир, в котором никто не был аутентичен

Самые важные в нашей жизни люди были неискренни и ненадежны. Рассказывали одну историю действиями и совершенно другую – словами. Мы не имели права ни говорить о том, как мы видим реальность, ни протестовать: эти попытки обозначались как что-то плохое или неадекватное.
И поэтому для нас очень важна аутентичность. Мы часто, как Станиславский, говорим «не верю» – и за этими словами стоит огромное желание наконец довериться. И при этом мы очень болезненно относимся к неправде.

«Если же вы расстроены из-за меня, то так и скажите, но не претендуйте на то, что вы занимаетесь анализом. Всю жизнь я жил с людьми, которых я расстраивал и которые говорили, что они не расстроены, а просто ведут себя так для моей же пользы. То, чего я не понимаю и что мне не нравится в вас, – это не то, что вы расстроены, а то, что вы увиливаете». (Столороу, Брандшафт, Атвуд, «Клинический психоанализ: интерсубъективный подход»)

Мир, в котором нас не любили

У нас не было возможности узнать, что близкий человек может быть разным, не всегда доступным и откликающимся, но от этого не менее близким. Мы не были в отношениях с людьми, которые были бы достаточно хорошими и стабильными. В нашем опыте не было такого, чтобы спектр проявлений близкого человека не угрожал бы нам.

Человек с комплексной травмой может думать, например, что партнер должен всегда отвечать на его звонки и сообщения, потому что опыта «близкий сейчас занят, но вообще любит и потом откликнется» не было, а было только отвержение, и из отвержения сложилась идея, что любовь – это никогда не расставаться и в любое время суток быть на связи.

Поэтому для кПТСР характерно черно-белое мышление, «все или ничего». Потому что в опыте было только «ничего», а не достаточно хороший спектр отношений.
Поиски «всего», идеально удовлетворяющих отношений, о которых мы можем рассказать в деталях, как они должны выглядеть – это наша надежда на избавление. И вовне, к другим людям, чаще всего – к близким и к терапевту - обращено отчаянное «ну почему ты не можешь дать мне это всё, это невыносимо».

Мир, который не признавал реальности наших переживаний

Мы не уверены в своем праве чувствовать то, что чувствуем.

Вроде бы наши переживания сообщают нам какую-то правду о наших отношениях с близкими. И одновременно эта правда как будто не из этой реальности. Мы сомневаемся в обоснованности своих переживаний, не веря сами себе – потому что нам говорили, что никаких оснований переживать нет, «тебе показалось». И сейчас эти неясные ощущения ходят как призраки: то ли есть, то ли нет, но как-то тревожно и потерянно.

Поэтому нам очень важно знать: показалось или было на самом деле. На самом деле – не показалось, никогда. Наши ощущения не призрачны и не выдуманы. Всегда было вполне реальное событие-триггер для младшей версии – какие-то слова или действия другого человека.

Мир, который не откликался на переживания

Мы не только сами не верим в то, что чувствуем, – мы часто не можем рассказать о переживаниях так, чтобы нам поверили.

Мы можем выглядеть совершенно неуязвимо, будучи при этом очень уязвимыми. Можем сообщать жуткие вещи или говорить о том, что нас на самом деле волнует, тоном, который совершенно не соответствует тому, о чем мы говорим. Как если бы при попытке озвучить переживания мы внезапно теряли бы голос и вынуждены были использовать синтезатор речи – и чем напряженнее тема, тем отстраненнее, высокомернее или веселее становилась бы интонация. Поскольку люди обращают намного больше внимания на невербальные проявления, чем на вербальные, наши слова в таком тоне мало кто воспринимает всерьез.

Я знаю людей, который выглядят абсолютно бесстрашными, но свои довольно радикальные жизненные решения мотивируют тревогой и страхом – хотя именно о них никто никогда не подумал бы, что они в принципе могут чего-то бояться. И я очень верю этим мотивировкам - именно благодаря неуязвимому внешнему виду. Если человек выглядит так, что не подкопаться, создает слишком монохромный образ без нюансов – это повод задуматься, какие условия и в каком возрасте заставили его превратиться из котенка в бойца. Измерялся ли его жизненный путь в годах или только в месяцах. Чего ему стоило это превращение. И сколько работы нужно, чтобы вернуть миру краски, а себе потерянную способность быть живым.

Просим верить нам на слово, потому что сообщение о своей проблеме отстраненным и даже веселым тоном может быть единственным доступным форматом просьбы о помощи. Часто это максимум наших возможностей экспрессии – и хорошо, что хотя бы такой язык нам доступен.